Я не нашелся что ответить, и она, кажется, не ждала. Просто сказала и все.
Принесли воду в пластиковых стаканчиках. Носик взяла, сделала глоток и откинулась на спинку кресла, а через десять минут дыхание ее выровнялось, и голова медленно съехала мне на плечо. И чего она боится летать? Все равно спит как сурок.
Носик что-то пробормотала во сне и устроилась поудобнее. От нее пахло шампунем и чуть-чуть типографской краской, видимо, от документов, которые она весь день перекладывала из папки в папку.
Я тоже прикрыл глаза. До Казани оставалось чуть больше часа.
Когда самолет резко коснулся полосы, я проснулся. Кто-то захлопал в ладоши. Носик дернулась, приоткрыла глаза и уставилась в окно, не сразу сообразив, где находится.
— Казань, — сказал я. — Приехали.
Она выпрямилась, поправила очки и виновато улыбнулась.
— Извини. Уснула на твоем плече.
— Нормально. Не в первый раз.
Марина хмыкнула и отвернулась, а я вызвал такси. Хотелось поскорее добраться до дома и завалиться спать.
В аэропорту было тихо и пусто — ночные рейсы редко встречают толпами. Мы прошли к выходу, когда Марина спросила:
— Такси вызывать будем?
— Уже.
Таксист оказался молчаливым татарином лет пятидесяти. Он кивнул на наши вещи, помог затолкать мольберт в багажник и тронулся, не задавая лишних вопросов. Я заранее вбил два адреса: сначала Носик, потом свой.
Казань встретила нас пустыми проспектами. Город спал. Носик молча смотрела в окно, прижимая к себе сумку.
Через полчаса машина притормозила у серой пятиэтажки из старого жилфонда, с арочными окнами и высокими потолками, зато без лифта и, вероятно, с деревянными перекрытиями.
— Мы здесь, — тихо сказала Носик.
Я вышел вместе с ней, помог вытащить чемоданчик и мольберт из багажника. Коробка оказалась легкой, но неудобной — длинная, широкая, цеплялась за все подряд.
— Я донесу.
— Сергей, не надо. Я сама…
— Ты свою сумку неси. Я с этим справлюсь.
Она не стала спорить. Мы вошли в подъезд и потопали на пятый этаж — лифтом тут и не пахло, дому было никак не меньше ста лет.
Когда мы поднялись, Носик достала ключи, но дверь распахнулась раньше, чем она успела вставить их в замок.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти с чем-то в велюровом халате с крупными цветами, бигуди размером с гранату на всю голову, в пушистых тапочках, стоптанных до бесформенности. Лицо крупное, с глубокими складками у рта и насмешливым прищуром. В зубах дымилась тонкой едкой струйкой сигарета.
— Явилась не запылилась, — произнесла она низким, хорошо поставленным голосом. — Час ночи, между прочим. Я думала, ты из Москвы пешком идешь.
— Мама, самолет поздний был, — замялась Носик. — Извини.
— Извини, извини… — затянувшись и выдохнув дым в сторону, сказала женщина. Она перевела взгляд на меня, осмотрела оценивающе с головы до ног, нахмурилась. — А это кто?
— Сергей. Коллега. Мы вместе с ним ездили.
— Коллега, — повторила женщина. — Вместе ездили. Как удачно совпало, надо же. Понятно. Заходи, коллега. Не стоять же на лестнице в двенадцать ночи, и так соседи не пойми что уже подумают.
Я переступил порог. Квартира оказалась большой, но тесной. Хозяйка обладала удивительным талантом к захламлению помещений. Кругом стояли тумбочки, пуфики, шкафы и столики — так что шагу ступить было невозможно. При этом в воздухе висел запах кислой капусты, освежителя воздуха и табачного дыма. На стене гордо шел волнами ковер с оленями, а под ним, покосившись, черно-белая фотография в потрескавшейся рамке.
Носик сняла куртку, повесила на крючок и взяла у меня коробку с мольбертом.
— Мама, это тебе. Из Москвы.
Женщина прищурилась, недоверчиво поворачивая коробку в руках.
— Мне? Шо это?
— Мольберт. Для рисования.
Женщина смотрела на коробку, потом на дочь. Лицо дрогнуло на секунду, не больше, губы чуть разжались, будто хотела что-то сказать, но тут же снова стало непроницаемым.
— Ну, спасибо, — едко сказала она, отставляя коробку к стене, и пальцы слегка задержались на углу, прежде чем отпустить. — Дома жрать нечего, а она — мольберт! А коллега, значит, помогал выбирать?
— Да, — кивнула Носик. — Сергей… Николаевич посоветовал.
Женщина снова посмотрела на меня оценивающе, с легкой иронией.
— И шо, ты тоже врач, Сергей Николаевич?
— Хирург.
— Хирург? — затягиваясь сигаретой, переспросила она. — И давно хирургом?
— Двенадцать лет.
— Двенадцать… — стряхнув пепел в ладонь и сунув в карман халата, сказала она. — А семья есть? Дети?
— Нет.
— Шо, в твои годы и не женат? — покачав головой, протянула она, чуть прищурившись. — И детишек нет? А почему, если не секрет?
— Мама! — вспыхнула Носик.
— Шо мама? Не мамкай! Я просто спрашиваю! — Женщина выпрямилась, как актриса на сцене. — Человек в дом пришел, я имею право знать, с кем моя дочь общается.
Я мог бы сказать, что причины развода — мое личное дело, мог бы развернуться и уйти, но не стал, просто пожал плечами:
— Наверное, не попался никто подходящий.
— Бывает, — поджав губы, согласилась женщина. — И где работаешь? С Маринкой в больнице?
— Сейчас нет. Был конфликт с завотделением.
— Конфликт… — покачала она головой. — А квартира своя или снимаешь?
— Своя. В Казани. — И, развлекаясь и понимая, к чему приведет мой ответ, добавил: — Заложена в банке.
— Ну шо ж… — затушив бычок в пепельнице на подоконнике, сказала женщина. — Хирург без работы, разведенный, без квартиры практически… Голодранец! Маринка, ты где таких находишь?
Носик побледнела и открыла рот, но не успела ничего сказать. За стеной что-то глухо стукнуло, и соседняя дверь тихо приоткрылась.
Из щели выглянуло одутловатое лицо с небольшими серыми глазами и мешками под ними, как у человека, который не высыпается лет десять подряд. Лысый, уши чуть оттопырены. Растянутая кофта с длинным рукавом поверх застиранной майки, старые домашние штаны, раздутые на коленях.
— Фаина Григорьевна, — произнес он участливо, — все в порядке? Я слышал шум…
— Все в порядке, Муля, — не оборачиваясь, отозвалась женщина. — Дочь приехала. С гостем.
Муля шагнул в коридор, его взгляд скользнул по мне, быстро, оценивающе.
— А, гости… — изобразив сочувствие, сказал он. — Поздновато для визитов, вы не находите?
— Самолет поздний, — объяснила Фаина Григорьевна. — Помог донести вещи.
— Понимаю… — кивнув, холодно произнес Муля. Потер ладонью затылок, жест получился неловкий, выдающий напряжение. — Тяжелая дорога, понимаю. Мариночка, если нужна помощь — я всегда рядом.
Он обращался только к Носик, меня словно не существовало. Фаина Григорьевна наблюдала за этой сценой с нескрываемым удовольствием, и ехидная улыбка тронула уголки ее губ.
Я перехватил сумку с когтеточкой поудобнее.
— Марина Владиславовна, спасибо за компанию. Удачи с рефератом.
— Сергей Николаевич, извини… те за… — начала она, глядя на меня виноватым взглядом.
— Все нормально, — развернувшись к двери, перебил я. — До свидания.
— Приятно было познакомиться, — кивнул я Фаине Григорьевне.
— Взаимно, — прищурившись, сказала она. — Надеюсь.
Мулю я проигнорировал и вышел на лестничную площадку. За спиной послышался негромкий голос Носик, она что-то торопливо объясняла, оправдывалась, но разбирать слова я не стал.
Таксист ждал у подъезда, листая что-то в телефоне.
— Долго вас держали, — заводя мотор, заметил он и ухмыльнулся: — Теща будущая?
— Упаси бог, — усмехнулся я.
Он понимающе хмыкнул, машина тронулась, и я откинулся на спинку сиденья.
Мой дом оказался дальше, чем я помнил, или так просто показалось после долгого дня в Москве. Таксист молчал, и я не нарушал тишину, думал. Похоже, Фаина держала дочь в ежовых рукавицах, отсюда вечная наивность и неуверенность Марины, а тут еще этот Муля крутится рядом, ждет, когда Носик устанет бороться и согласится на «удобный вариант». Очевидно, что Фаина его держит под рукой — на всякий случай. Небось там уже и схема продумана — как квартиры в одну соединить в случае слияния семей.