Она прыснула и позвонила в дверь.
Глава 14
Открыла нам женщина лет семидесяти пяти — высохшая, прямая, с короткострижеными седыми волосиками и папиросой в янтарном мундштуке. На ней был театральный бордовый халат из бархата и с парчовыми кистями на поясе. На шее висели очки на цепочке, а из-за ее плеча доносились голоса, смех и, кажется, виолончель.
— Анечка! — Она обняла Анну одной рукой, не вынимая мундштук изо рта. Потом зыркнула на меня — цепко, снизу вверх, словно рентгеном прошлась. — А это, надо полагать, и есть тот самый пресловутый доктор, что спас тебя от ужасно ядовитого крема?
— Да, Аза Ахметовна, это Сергей. Мой спаситель.
«Любопытная старушка, она даже постарше меня прежнего будет», — мелькнула мысль, затем я аккуратно пожал сухую маленькую руку, и Аза Ахметовна, не отпуская моей ладони, повернула ее тыльной стороной вверх, разглядывая пальцы.
— Руки хирурга, сразу видно, — чуточку томным голосом констатировала она. — У моего покойного мужа, между прочим, были такие же, только он ими писал декорации.
Она держала мою руку уже секунды четыре, и я уже хотел мягко высвободиться, но не успел — внезапно врубился модуль соматической ретроспекции, тот самый, что впервые сработал при рукопожатии с Евой. Получается, три секунды контакта кожа к коже, и он запускается сам, не спрашивая разрешения? Но ведь с Анной ничего подобного у нас не было…
Додумать не успел, в память начали мучительно-резко врезать плоские, но в то же время глубокие картинки-слои организма и жизни Азы Ахметовны, которые пошли, как всегда, от поверхности вглубь.
Сначала я увидел деформирующий, многолетний артрит мелких суставов кистей. Но не обычный возрастной, потому что рисунок износа был специфический, как у человека, который десятилетиями работал руками, задействуя мелкую моторику: шил, натягивал холсты, грунтовал.
Следом я увидел застарелый компрессионный перелом двенадцатого грудного позвонка, сросшийся неправильно. Механизм — падение назад с высоты человеческого роста. Поскользнулась? Нет, не на льду, на ровной поверхности. Кто-то сильно толкнул, а к врачу она не пошла, долго скрывала.
Вот еще… Ох… Рубец на миокарде, передняя стенка левого желудочка. Микроинфаркт, перенесенный на ногах, причем не было ни диагностики, ни лечения. Давность — лет восемь–десять.
Аза Ахметовна живет с бомбой в груди и даже не знает об этом. Или не обращает внимания.
С этой мыслью, словно иррационально испугавшись заразиться чужими недугами — уж больно яркие увидел картинки, — я вырвал руку и сделал это, наверное, слишком резко, потому что Аза Ахметовна посмотрела на меня с удивлением. Но я уже не мог ей ответить: знакомый густой туман тугими волнами накатывал от висков к затылку, зрение поплыло, замелькали круги перед глазами, а пальцы предательски задрожали. Да уж, не лучший момент терять сознание и энергию, когда меня привели на смотрины.
— Проходите, молодые люди, разувайтесь, — услышал я ее голос будто через плотную вату. — Тапочек нет, ходите в носках, полы теплые.
— Сережа, ты в порядке? — с тревогой спросила Анна, взяв меня за руку.
— Голова что-то закружилась, Ань, — сказал я. — С мороза резко, видимо. У меня так иногда бывает. Сейчас пройдет.
Она посмотрела настороженно, но не стала допытываться, да и я постепенно начал возвращаться в норму, так что просто слабо улыбнулся и кивнул.
— Идем, — сказал я, качнув головой в сторону зала.
Квартира оказалась огромной: четыре комнаты, коридор, по которому можно было, пожалуй, ездить на велосипеде, и потолки метра три с половиной, с лепниной.
Впрочем, видел я все это словно через запотевшее стекло — края расплывались, и мне приходилось щуриться, чтобы разглядеть детали. На стенах не оставалось ни сантиметра свободного места — картины, рисунки, эстампы, афиши, фотографии в рамках и без, от пола до карниза, внахлест, как рыбья чешуя. Среди них я разглядел эскизы декораций — размашистые, яркие, подписанные внизу «Ю. Р.».
Пахло сырной тарелкой, апельсинами и свежим хлебом, который Аза Ахметовна, как объяснила Аня, пекла сама.
В гостиной все уже, судя по всему, собрались. Беглым взглядом я насчитал человек двенадцать, вальяжно фланирующих по комнате. Кто-то держал в руках чай в разномастных ажурных чашечках, кто-то — вино в бокалах, на столике на резной деревянной доске я увидел нарезанный сыр и уже изрядно пощипанный виноград. В углу стояла старая виолончель, прислоненная к книжному шкафу, а рядом сидел крупный мужчина с густыми бровями, который, судя по отрешенному и чуть потному лицу, только что закончил играть. На подлокотнике дивана, в дальнем конце комнаты, расположился худой мужчина с трехдневной щетиной и оранжевым шарфом поверх мятой рубашки.
Анна, войдя, сразу оказалась в центре внимания. Ее здесь явно любили, а потому встретили тепло — обняли, расцеловали, усадили с бокалом.
Я предпочел пока тихо постоять у входа, чтобы изучить каждого. Несколько человек посмотрели на меня вроде бы вежливо, но при этом эдак снисходительно, что ли. Тот, что с шарфом, тоже скользнул по мне взглядом — и моментально отвернулся. Впрочем, моему эмпатическому модулю не нужно было видеть выражение его лица, а потому он легко определил, что мужик отнесся ко мне с огромной неприязнью из-за ревности. Ух ты, так у нас тут и рьяные ухажеры Анны Александровны присутствуют? Понятно. Точно смотрины и демонстрация. Ну-ну.
Но Аня оставила меня ненадолго. Быстро со всеми обнявшись и расцеловавшись, она вернулась ко мне и по-хозяйски взяла под руку.
— Знакомьтесь, — громко сказала она, вернувшись и взяв меня за локоть. — Мой друг Сергей, хирург. Работает в Морках.
— В Морках? — Худощавый мужчина лет шестидесяти в круглых очках с толстыми стеклами оторвался от разговора и повернулся ко мне. — Это, простите, где?
— Это в Марий Эл, — ответил я. — Население около десяти тысяч, если считать с прилегающими деревнями.
— Боже мой. — Он снял очки и близоруко прищурился. — И что вы, прости господи, забыли в нашей дыре? И каким ветром вас занесло в наш провинциальный городишко?
Я мысленно усмехнулся: эка он завуалированно смешал меня с дерьмом. Мол, для меня даже Казань глушь да провинция, что уж говорить про Морки. Ответы на его риторические вопросы явно не требовались, так что я промолчал, а Аня мягко сказала:
— Лев Аронович, не начинайте.
— Я не начинаю, я спрашиваю, — обиженно фыркнул тот и снисходительно протянул мне руку: — Лев Аронович Гершензон. Искусствовед. Потомственный, к сожалению.
Рукопожатие у него было неожиданно крепким для столь тонких пальцев. Эмпатический модуль выдал: настороженность, привычное интеллектуальное превосходство и глубоко затаенное чувство одиночества. Последнее меня удивило, потому что Лев Аронович выглядел скорее титанически самодостаточным.
Тем временем, вытирая лоб платком, к нам подошел мужчина с виолончелью.
— Грачик, — представился он, мягко пожимая мне руку. — Саркисян Грачик. Играю в оркестре. Точнее сказать, играл — сейчас только на полставки, но это, как вы понимаете, длинная и не самая веселая история. — Он помолчал и понизив голос спросил: — А вы первый раз у Азы Ахметовны, я смотрю?
— Первый, — ответил я.
— Тогда имейте в виду: она будет кормить. Отказываться бесполезно. Я вот пятнадцать лет отказываюсь и пятнадцать лет ем.
Кое-что вспомнив из рассказов Ани, я уточнил:
— Вы играли в оркестре Александра Николаевича?
— Вы знаете про Александра Николаевича? — приятно удивился Грачик.
— Анна рассказывала, — кивнул я.
Это была полуправда. Анна упоминала отца скупо, всего один раз, остальное я нашел сам: заслуженный деятель искусств Татарстана, тридцать лет за пультом Государственного симфонического, умер прямо после концерта — Седьмая Шостаковича, обширный инфаркт. Анна тогда уже была судьей и на похороны, по ее собственным словам, приехала в черном костюме прямо из зала суда. С тех пор, насколько я понимал, она считала юриспруденцию своим бегством от этого мира, а этих людей, отцовский круг, — домом, в который можно было вернуться, когда бегство закончилось.