А Артем стоял с таким лицом, будто его ударили, но он еще окончательно не понял, что произошло. Он осознавал, что проиграл, но не мог сформулировать почему, а я мог: он — поэт, живущий в Казани, — процитировал петербургскую поэтессу, а я — врач из глухой марийской деревни — процитировал поэта, памятник которому стоит совсем недалеко отсюда.
Лев Аронович прочистил горло.
— Раунд за Сергеем, — сказал он. — Бесспорно. Есть возражения?
Одна из девиц открыла рот, но промолчала, не решившись идти против мнения остальных.
Финальную тему выбрала Оксана, но, как повелось, объявил ее Лев Аронович:
— Тема третья. О том, что внутри. О чем молчат.
Артем сел. Я видел, как у него сжались челюсти, а руки чуть подрагивали. Он собирался рискнуть, и я догадывался чем. Ему нечего было терять, а значит, он прочтет свое. Свою «большую вещь», которую никто не видел.
И он прочел:
— Мы носим тишину, как носят шрамы, под свитерами, чтобы не видать. И каждый вечер, запирая рамы, мы учимся друг друга не спасать.
Эти четыре строчки были отрывком, судя по всему, из середины чего-то длинного. Голос Артема изменился, читал он без позы, почти спокойно, и строчки были… в принципе даже неплохие. Образы работали, ритм держался, слова стояли на местах. Но за ними было пусто. Как дом с красивым фасадом, но без людей внутри.
Зал слушал вежливо и даже жиденько поаплодировал. Вежливость — худший приговор для поэта, и Артем это почувствовал, потому что, закончив, не поднял головы. Зрители промолчали, и это, на мой взгляд, было такое молчание, от которого настоящий поэт проснулся бы в холодном поту и сжег бы все свои рукописи.
Пришла моя очередь, и это был последний раунд.
Я не думал о стратегии. Просто всплыло — само, без усилия: наша кухня, Белла в байковом халате, лампа с желтым абажуром. Она сидела за столом и читала вслух, а я только что вернулся из больницы после двенадцатичасовой смены и слушал ее голос, не вникая в слова, потому что важен был не смысл, а то, что она рядом.
И я вспомнил Арсения Тарковского — отца, не сына.
— «Я свеча, я сгорел на пиру», — сказал я. — «Соберите мой воск поутру, и подскажет вам эта страница, как вам плакать и чем вам гордиться, как веселья последнюю треть раздарить и легко умереть, и под сенью случайного крова загореться посмертно, как слово».
«Как веселья последнюю треть раздарить и легко умереть» — для человека, который умер и очнулся в чужом теле, это была не просто цитата, а диагноз. Я, может, сказал даже больше, чем хотел.
Ну и ладно. Черт с ним. Зато честно.
Грачик первым нарушил тишину, но не словом. Он взял смычок и повел одну низкую, долгую, как выдох, дрожащую ноту. Нет, не мелодию, а просто звук, который заполнил комнату.
Лев Аронович держал очки в руках и не протирал их — просто сидел и молчал. Оксана, кажется, впервые за вечер забыла про свой «Зенит». Аза Ахметовна стояла неподвижно, и я не мог прочитать ее эмоции даже с модулем — там было слишком много всего, от проснувшегося страха смерти до ликования и радости, что вечер превзошел все ее ожидания.
Аня просто смотрела на меня во все глаза, так, словно не могла наглядеться.
Лев Аронович первым подал голос:
— Надо полагать, Тарковский, — сказал он. — Причем, не Андрей, а его отец…
Он оглядел остальных, считывая их мнения, после чего решительно объявил:
— Раунд за Сергеем. И вечер, полагаю, тоже.
Аза Ахметовна подошла к Артему. Она едва доставала ему до плеча, но он отшатнулся, будто она была на голову выше. Подозреваю, что она видела много таких, как Артем, — талантливых, пустых, с «большими вещами», которых никто никогда не увидит.
Дотронувшись до его плеча, она тихо сказала:
— Темочка, мне жаль. Но ты знаешь, где дверь.
Друзья, последние две главы и завтрашняя (финал сцены) довольно экспериментальные. Писали их на свой страх и риск, понимая, что тема может вам не понравиться. Поэтому будем благодарны за любой отклик, это позволит нам понять, как строить историю дальше.
Глава 16
Я видел, как много хочет сказать Артем, как внутри него все аж кипит, как он думает, с чего начать свою пламенную речь в ответ на слова Азы Ахметовны…
…и понял, что так просто он не уйдет.
— Нет, — заверещал Артем. — Нет, подождите! Это же нечестно. Откуда я знаю, что он не нагуглил эти стихи на телефоне? Откуда вы все знаете? — Он посмотрел в лицо каждого, ища поддержки и не находя. — Лев Аронович, вы же видите, что это тупая подстава? Он специально все свел к поэтическому поединку! Это Аня его привела, вот она его и натаскала, подсказала, что читать!
Он медленно обвел гостиную пылающим взглядом, остановился на мне и с ненавистью прошипел:
— Вызубрил, да?.. Минутку! — Он с подозрением прищурился, посмотрел на Азу Ахметовну, на Льва Ароновича. — Это же вы предложили… Так, постойте, минуточку… Вы все в сговоре! Решили меня унизить?
Лев Аронович молча протер очки. Грачик отвернулся.
— Артем, — ровно сказала Анна бесстрастным голосом. — Хватит.
— Хватит⁈ — Он резко развернулся, и голос его сорвался на фальцет. — Тебе хватит⁈ Ты притащила сюда этого маргинала, чтобы меня унизить, да? Это у тебя такой способ расставаться? Не по телефону, не как нормальный человек, а вот так — при всех? — Он шагнул к ней и прошипел: — Ты всегда была сукой, Анна. Холодной, расчетливой сукой, вот и папочка твой был такой же…
Он не договорил, потому что я уже стоял между ними. Встал спокойно, без резких движений, просто оказался там, где нужно, — и Артем внезапно уперся грудью в мою ладонь.
— Все, — негромко сказал я. — Ты закончил.
— Да пошел ты…
Он попытался оттолкнуть мою руку, и тогда, как всегда в таких ситуациях, сработала память чужого тела, и я машинально перехватил его запястье, развернул кисть и мягко, но неумолимо завел руку ему за спину. Артем дернулся, зашипел от боли и замер.
— Тихо, — сказал я ему на ухо. — Пойдем. Дверь там.
И это все в оглушительной изумленной тишине.
Он больше не сопротивлялся — собственно, и не мог. Я довел его до прихожей, открыл дверь свободной рукой и выпустил его на площадку. Артем постоял секунду, потирая запястье, потом, зыркнув на меня с ненавистью, пошел вниз по лестнице. А я закрыл дверь.
Мне его не было жалко, потому что хамам сочувствовать не обязательно, но одна мысль все-таки засела занозой: через пару лет он же будет рассказывать эту историю в каком-нибудь кабаке, и в своей версии оглушительно победит. Обязательно победит, а сельский докторишка, сгорая от стыда, сбежит, и все будут восхищенно аплодировать Артему, а Анна с рыданиями на коленях попросит прощения. Именно так и никак иначе.
С мертвенным выражением лица, в котором не было ни торжества, ни жалости, ни сочувствия, ни каких-либо иных эмоций, Аня неподвижно смотрела на закрывшуюся дверь. Я не только понимал, но и буквально видел и ощущал ее эмоции, среди которых были облегчение, вина и тихое удовлетворение, густо смешанные так, что разделить их невозможно. Думаю, она знала, что так случится, и, быть может, для этого и привела меня сюда — не чтобы унизить Артема, а чтобы закрыть дверь, которую не смогла захлопнуть сама.
Оксана первой нарушила молчание. Она обернулась к Ане и негромко, но так, что услышали все, сказала:
— Анька, ну ты даешь. Где ты такого красавчика откопала?
— Я же тебе уже говорила, что в суде, — слабо улыбнулась Аня, и по голосу было слышно, что она еще не до конца пришла в себя.
— Да ну тебя, — снова не поверила Оксана, покачав головой, после чего кивнула в мою сторону. — Держи его крепче, подруга. Настоящий мужик. Такие на дороге не валяются.
Лев Аронович крякнул и повернулся ко мне:
— Молодой человек, а ведь вы нам так и не рассказали толком ни про свои Морки, ни про то, где сейчас дают настолько хорошее разностороннее образование, ни про что. А я, знаете ли, люблю, когда у истории есть не только конец, но и начало.