Через десять минут Григория уже везли по коридору. Олеся шла рядом, стиснув пальцами боковину каталки, и отпустила только у двери операционного блока. Я вымыл руки по хирургическому протоколу, тщательно обработал антисептиком, и Лида помогла мне надеть перчатки.
Николай Борисович занял свое привычное место за изголовьем старого наркозного аппарата, неторопливо разложив на столике ампулы адреналина, преднизолона и два пакета с растворами на уже подсоединенных капельных системах. Лида встала справа от меня, выстроив инструменты на накрытом стерильной простыней лотке.
Ачиков не пришел и не предложил ассистировать, решив, по всей вероятности, полностью самоустраниться. Понятно, подстелил соломки — потом, если что-то пойдет не так, просто скажет: «А что я? Меня не уведомили». Ну да бог ему судья.
Тем временем Николай Борисович ввел Григория в наркоз, интубировал, проверил показатели и посмотрел на меня поверх маски:
— Давай, Сергей Николаевич.
Я сделал продольный разрез по средней линии живота — от мечевидного отростка вниз. Послойно прошел кожу, подкожную клетчатку и мышечный апоневроз, вскрыв плотную блестящую брюшину. Первое, что увидел, войдя в брюшную полость, — скопление жидкости в подпеченочном пространстве, граммов пятьдесят. Так, подтекает, ага. Значит, трещина в стенке кисты уже есть, и она работает как сифон: по капле, по капле.
В правой доле печени выпирала напряженная, тугая киста с перламутровой поверхностью и нездоровым, влажным блеском. Истонченный участок на верхнем полюсе просвечивал, как весенний лед на реке. Смотреть на это было неприятно — казалось, стенка лопнет от одного неосторожного выдоха.
Я тщательно обложил все вокруг кисты марлевыми салфетками, обильно пропитанными крепким солевым раствором. Каждый сантиметр, каждую складку, каждую щель, каждый карман между петлями кишечника. Теперь, если содержимое протечет, соль убьет личинки паразита до того, как они доберутся до незащищенной брюшины. А если не убьет — Григорий получит анафилаксию прямо на столе, и все, ради чего мы здесь собрались, пойдет прахом.
— Пункция, — сказал я, по привычке комментируя больше для Лиды, чтобы она была готова с отсосом.
Поехали. Толстая пункционная игла, подсоединенная к шприцу, медленно, перпендикулярно к блестящей поверхности капсулы, проколола стенку. Я потянул на себя поршень. Мутноватая, слегка опалесцирующая жидкость пошла в шприц, и среди нее мелькнули крошечные округлые структуры — дочерние пузыри. Каждый такой пузырек размером с тугую булавочную головку — по сути, готовая личинка паразита, ждущая своего часа.
Лида приняла наполненный шприц и подала пустой. Пока все штатно. Пока.
— Давление семьдесят на сорок, бронхоспазм, — произнес Николай Борисович за моей спиной. Прозвучало спокойно, как прогноз погоды, но я слышал, как коротко звякнула ампула в его руках.
Вот оно.
Я поднял глаза на монитор. Пульс сто тридцать, кислород в крови рухнул до девяноста одного процента, а на выдохе слышался натужный свист сжавшихся бронхов. Содержимое кисты просочилось в тонкие сосуды брюшины через старую микротрещину, и организм мгновенно и яростно отреагировал: распознал чужеродный белок и бросил в бой все, что имел. Только в этом бою он убивал сам себя: сосуды расширились до предела, давление обрушилось, а бронхи сжались в спазме, перекрывая воздух.
У нас было тридцать секунд. Может, чуть больше, а может — и нет. На краю сознания расцвела неприятная мысль: вот так уснул Григорий, и, может, лицо анестезиолога было последним, что он видел в своей жизни…
— Адреналин, двадцать микрограмм, — скомандовал я, выкидывая мусор из головы.
— Уже, — ответил Николай Борисович, вводя препарат из заранее разведенного шприца.
Следующие десять секунд ощущались как самые длинные десять секунд в моей практике за обе жизни. Монитор пикал все быстрее и чаще, отсчитывая удары измученного сердца, которое уже не справлялось с перекачкой крови по расширенным, потерявшим тонус сосудам. Если адреналин не подействует, следующим шагом будет непрямой массаж, а шансы при интраоперационной анафилаксии — ну, скажем так, лучше о них не думать.
Давление поднялось до восьмидесяти. Поползло выше. Сработало?
Сработало!
— Еще двадцать. Растворы струйно.
Через минуту пульс Григория начал нехотя замедляться, свист на выдохе стих, а кислород вернулся к девяноста шести процентам. Я перевел дыхание и посмотрел на Лиду: она намертво сжимала рукоятку отсоса, и суставы пальцев проступали сквозь перчатку, как горошины.