Внимание! Критическая ситуация!
Активация резервного протокола…
Разблокирован модуль топографической визуализации.
Расчетное время работы: 1–2 минуты.
В поле зрения вспыхнула объемная трехмерная картина: задняя стенка полости, анатомические структуры, выделенные мягким голубоватым светом, и дефект — ярким красным пятном. Рядом, буквально в миллиметрах, проходила небольшая ветвь печеночной вены, которую ни в коем случае нельзя было задеть. Безопасная линия прошивания мерцала зеленым.
Аккуратно, сверяясь с голограммой, я сделал два стежка рассасывающейся нитью, точно по зеленой линии. Первый затянул, убедившись, что ткань не прорезается. Второй…
Картинка погасла резко, как выключенный телевизор. Меня качнуло, ноги сделались ватными, перед глазами стремительно потемнело, и холодный, липкий пот выступил на лбу. Руки на секунду зависли над раной.
— Сергей Николаевич?.. — Голос Лиды доносился будто из-за стены.
— Нормально, — сказал я, часто моргая, чтобы прогнать наплывающую темноту. — Давление пациента?
— Сто пятнадцать на семьдесят, — ответил Николай Борисович. — Стабильно.
Я перевел дыхание. Побочка от топовизуализации была привычной, хоть и отвратительной: сахар в крови падал, накатывала свинцовая слабость, а руки начинали мелко подрагивать. А этого никак нельзя.
— Николай Борисович, у вас конфета осталась?
Он молча, не задавая вопросов, протянул Лиде мятную карамель со своего столика, а та аккуратно просунула ее мне под маску в рот.
Начав рассасывать карамельку, я прислушался к себе… и через полминуты руки перестали дрожать. Сахар сработал. А свищ был закрыт.
Оставалось проверить. Я уложил сухую белую салфетку на линию шва и подождал: если желчь продолжает подтекать, ткань пожелтеет. Салфетка осталась белой, и я наконец выдохнул.
Промыв полость повторно, я установил дренажную трубку, вывел ее через отдельный маленький разрез на боку и послойно, не торопясь, зашил брюшную стенку. К последнему, завершающему шву пульс Григория ровно держался на семидесяти восьми, а давление — на ста двадцати на семьдесят пять.
Вся операция заняла два часа сорок минут.
Когда Лида увезла Григория в палату, я стянул перчатки, маску и промокший одноразовый халат, после чего побрел в ординаторскую на негнущихся, ватных ногах. Побочка от топовизуализации еще давала о себе знать: в висках стучало глухо и настойчиво, а перед глазами плавали мутные темные пятна и мелкие точки.
В ординаторской я долго мыл руки едва теплой водой с желтым хозяйственным мылом, и пальцы все еще заметно подрагивали.
Николай Борисович зашел, тихо прикрыв за собой дверь. Постоял, привалившись к дверному косяку, и сказал негромко:
— Я вот что подумал, Сергей Николаевич. Ачиков послал его на биопсию, и если бы они его прокололи в Йошкар-Оле…
— Он бы умер.
Николай Борисович молча наклонил голову, а помолчав, добавил:
— Свищ ты красиво закрыл. Мастерски. Два стежка, точно в дефект, ни миллиметра лишнего. Откуда знал, где он?
— Пальпаторно определил.
Николай Борисович посмотрел на меня и хмыкнул. Ну да, он-то стоял за изголовьем и прекрасно видел, как я, не глядя, вслепую, положил два идеальных шва в крошечную щель, которую и пальцем-то нащупать трудно. «Пальпаторно» было слабым объяснением, и оба мы это знали. Но он не стал спрашивать. Кивнул и вышел.
Ачикова я нашел в ординаторской. Он сидел за столом, делая вид, что заполняет какую-то документацию.
— По Яндемирову все в карте, ведение за вами, — сказал я ровно.
Ачиков кивнул, не поднимая глаз.
До вечера я проверил Григория дважды. В первый раз он еще спал, а Олеся сидела рядом, сцепив руки на коленях, и при виде меня вскочила так стремительно, что табуретка отъехала к стене.
— Сидите, сидите, — сказал я. — Дренаж работает, показатели Григория в норме. Живот мягкий. Все идет как надо, Олеся Андреевна.
Она кивнула и вдруг, часто заморгав, отвернулась к окну. Я подождал, проверяя повязку, и ничего не стал говорить — есть вещи, после которых человеку нужно просто помолчать.
Во второй раз Григорий уже приоткрыл глаза. Они были мутные, осоловелые, но осмысленные, что я счел хорошим признаком.
— Ну что, Григорий Сергеевич, — сказал я, прощупывая живот, — червяка мы достали. Теперь дело за вами: лежать, не геройствовать и, когда вернетесь домой, руки мыть после каждой поглаженной собаки. Каждый раз! С мылом. Без исключений!