Серега, где же ты был? Почему Наташа вдруг не захотела тебя беспокоить и пошла за помощью к Брыжжаку? Если бы ты лично повез Наташу в больницу, ничего этого бы не случилось! Ты бы сразу все понял и сам успел ее спасти!
Мои пальцы впились в подоконник, и я усилием воли заставил себя разжать их: нельзя терять контроль. Не сейчас.
— Продолжайте, Лариса, — глухо сказал я не оборачиваясь.
За спиной повисла тишина, а потом негромкий голос Наиля:
— Давай, Лариса, расскажи, что было дальше.
Скрипнула табуретка, и Лариса снова отпила чаю. Когда заговорила, в голосе появилась сухая твердость — видимо, самое страшное осталось позади, и теперь она могла говорить отрывистее.
— Через час приехал Пашкин отец. Мельник. Забрал сына, причем ни слова мне не сказал, даже не посмотрел. Зато журнал приемного покоя исчез. Просто не стало. И записи о дежурствах за ту ночь — тоже. Меня тогда вызвал заведующий и сказал: «Тебя в ту ночь на смене не было. Поняла, Ахметшина?»
— Поняла? — переспросил Наиль и пояснил для меня: — Ахметшина — ее фамилия.
— Поняла, — ответила Лариса без выражения. — Куда бы я делась? Да и Пашку я любила. Сильно.
Я обернулся и сел обратно на табуретку. Судя по показаниям модуля, ей полегчало, но пока совсем немного. Вроде как на четверть оборота вентиля, который наконец чуть стронулся, после того как несколько лет ржавел.
Честно говоря, мне было плевать на ее чувства. Она соучастница убийства, она покрывала убийцу. И очень жаль, что подонок Мельник сдох сам. Впрочем, кто я такой, чтобы принимать чужую исповедь? Не нужно ей знать, что я на самом деле думаю.
— Лариса, — сказал я. — Это ведь было не все. Верно?
Она вздрогнула. Видимо, не ожидала, что я знаю про продолжение. Посмотрела на Наиля — тот еле заметно кивнул.
— Не все, — повторила она тихо и вздохнула.
Я не торопил. За стеной у соседей бубнил воскресный телевизор. Во дворе смеялись дети.
Поставив чайник во второй раз, я дождался, пока он вскипит, прежде чем Лариса решилась продолжить. Она встала, попросила воды из-под крана, выпила залпом полстакана и снова села. Сумку наконец сняла с плеча и поставила на пол у ног.
— Помните, как Паша потом к вам ходил? — осторожно спросила она. — После похорон.
Я, разумеется, не помнил. Я вообще ни черта не знал про этот период — чужая жизнь, чужие провалы, чужое дно. Но признаться в этом означало вызвать вопросы, на которые у меня нет ответов.
— Мне важно услышать вашу версию, Лариса, — сказал я. — Целиком. Что вы видели, что слышали. Не то, что я помню или не помню. У меня тогда такой период в жизни был, что все как в тумане.
— Он к вам ходил, — кивнув, констатировала она. — Считай, каждый день забегал. Приносил водку, садился рядом, выпивал с вами. Утешал. Потом стал водить в компанию — «Пирамида», кафешка на Декабристов, там собирались всякие картежники. Я думала, он просто виноватит себя, хочет поддержать вас.
— Картежники? — насторожился я.
— Вы там вместе проигрывали, а когда у вас деньги кончались, он одалживал. Вы проигрывали опять, он опять одалживал. И по кругу. Пашка всегда при деньгах был.
— От папаши деньги?
— Не-е-е, — замотала она головой. — Он же крутился по-всякому…
Она замолчала, подбирая слова. Потом заговорила тише, и вот этого я, признаться, услышать не ожидал.
— Думаю, торговал… всяким. Пашка же был странный последнее время. Худой такой, глаза ввалились. Руки дрожали, хотя раньше такого не было никогда. А зрачки… То узкие как иголки, то во всю радужку. И взгляд стеклянный, как не отсюда. Я его как-то раз встретила в магазине возле дома, а он не узнал. Смотрит сквозь меня, я для него как стенка. Мне аж страшно стало. А потом моргнул и вроде вернулся.
Знакомая, в общем-то, клиническая картина. Любой врач с наркологическим стажем поставил бы диагноз за тридцать секунд. Но я промолчал, потому что она описывала то, что видела, и этого было достаточно.
— Мне мой сосед Эдик рассказывал, что, когда привез Наташу в больницу, у входа стоял худой парень с пустыми глазами, — сказал я. — Сказал, что как у торчка.
Лариса потупилась и ответила:
— Он и был таким, последний год — точно. А может, и раньше начал, просто лучше скрывал. — Она подняла взгляд на меня, и в нем злость мешалась с жалостью. — А потом я поняла. Или решила, что поняла… Короче, ни черта он вам не сочувствовал, Сергей. Просто добивал. Целенаправленно. Все не мог простить, что вы у него Наташу увели.
Вот оно! Вот чего ни я, ни казанский Серега знать не могли: тонущий не видит, кто бросил ему камень вместо веревки.