— Ну что, Настасья Прохоровна, — негромко сказал я, присаживаясь на край кровати, — как самочувствие?
Она приоткрыла выцветшие, когда-то, видимо, голубые глаза и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.
— Крутит все, — проговорила она наконец, медленно и хрипло. — Вот тут крутит и тут, — она обвела рукой эпигастрий не глядя. — Водички бы…
— Водичку пока нельзя, — сказал я. — Только вот так, через вену.
— Знаю. Девочка ваша объясняла.
— Настасья Прохоровна, я завтра утром буду вас оперировать. Достанем камень, который у вас в желудке стоит.
Она помолчала, пожевала сухими губами. Потом негромко, с какой-то странной для ее состояния рассудительностью произнесла:
— Камень, значит… Доктор, а из чего он?
— Из растительных волокон. Из всего того, что вы, судя по словам вашей внучки Айгуль, всю жизнь жевали и глотали.
— Так я не глотала, — возразила она обиженно. — Я заваривала. Ну, бывало, корешок пожуешь и проглотишь, так от этого только польза. Бабушка моя, Прасковья Ильинична, до девяноста двух лет дожила и всю жизнь жевала кору дуба от живота, кипрей от сердца, а полынь, между прочим, и от глистов, и от дурного глаза.
Я слушал не перебивая. Когда пожилой пациент начинает рассказывать о бабушке, он на самом деле объясняет тебе, почему не виноват.
— Чистотел-то, Настасья Прохоровна, — мягко уточнил я, — вы тоже жевали?
— А как без чистотела? Чистотел — первое дело. Кожа зудит — чистотел. Внуки болеют — чистотел. Наша кужнурская знахарка Пелагея, она до сих пор чистотелом лечит, и ничего, все живые.
Пелагея? Уж не та ли самая, о которой говорили дед Элай и Александра Ивановна?
— А бабушка ваша тоже из Кужнура? — спросил я.
— Из Кужнура, — подтвердила Настасья Прохоровна и вдруг оживилась, насколько это было возможно в ее состоянии. — Кужнур — деревня старая, там и роща священная рядом, и родники, и все. Бабушка Прасковья в эту рощу ходила каждую пятницу, нас водила. Мы, дети, стояли и молчали, а она кланялась деревьям и шептала молитвы. Потом, уже при Хрущеве, рощу хотели вырубить под пашню, так мужики не дали. Трактористу, который приехал, шины прокололи.
Она замолчала, переводя дыхание после длинной по ее меркам речи, и я понял две вещи. Во-первых, понятно, что передо мной лежала не просто деревенская бабушка, а женщина из того мира, где священные рощи по-прежнему значат больше, чем любая больница. Во-вторых, говорить ей, что ее любовь к коре и травам и создала камень, сейчас бессмысленно. После операции — другое дело.
— Настасья Прохоровна, — сказал я, — завтра мы камень достанем, и вам станет легче. А пока отдыхайте. Если что-нибудь понадобится — нажмите кнопку, придет медсестра.
— Медсестра у вас хорошая, — неожиданно сказала она. — Лариса. Теплые руки. Я ей говорю: тебе бы в целительницы.
Усмехнувшись, я поднялся и вышел из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. На подоконнике у входа стоял пластиковый стаканчик с остатками чая, а рядом с ним — маленький тряпичный мешочек, от которого тянуло резким травяным запахом. Наверняка Айгуль принесла: в таких мешочках в марийских деревнях держали сушеные травы от сглаза.
Мешочек я трогать не стал и пошел к Александре Ивановне. Отыскал ее, разумеется, не у операционного стола, а в директорском кабинете.
— Не опухоль — вы уверены? — настороженно спросила она, когда я зашел и объяснил суть дела.
— Уверен, — ответил я. — Фитобезоар. Гистологии, конечно, нет и быть не может до извлечения, но клиника однозначная.
— Родственники есть?
— Внучка. Я с ней уже говорил. И сын был.
— Информированное согласие оформили?
— Оформим утром, — сказал я, — перед операцией.
— Сегодня, — сказала она, подняв на меня взгляд. — Калий, ЭКГ, группа крови, резус, коагулограмма — все свежее, не старше суток. Анестезиологу передайте, чтобы карту осмотра заполнил до, а не после, как обычно.
Я молча кивнул. Все это я и так собирался сделать, но замечание про Николая Борисовича и его привычку заполнять карты задним числом было точным. Видно, что Александра Ивановна когда-то действительно знала, как устроена операционная изнутри.
— Протокол консилиума мне на стол к семи утра, — добавила она уже в спину. — С подписями.
По внутреннему порядку нашей больницы консилиум подписывают все участники: лечащий врач, анестезиолог и хирург отделения. В нормальной больнице это формальность на пятнадцать минут: собрались, обсудили, расписались, разошлись. Здесь же, где хирургов было ровно два, я и Ачиков, формальность, к сожалению, превращалась в отдельную дипломатическую операцию.