— Не спорю. Но в любом случае здесь тепло, сухо, он накормлен, в рекреации есть телевизор, медсестры за ним присматривают, книжки какие-то тоже им там читают. Можно договориться с управлением образования, чтобы его взяли на индивидуальную программу предшкольной подготовки от детского сада. Воспитатель приходил бы на час или два в день занимался с ним. А, в принципе, почему бы и нет? — сказал я.
— Да-а, это мысль. — Александра Ивановна одобрительно склонила голову. — Тогда я попрошу вас, Сергей Николаевич, коль уж вы этим вопросом занялись изначально, продолжайте. Обследуйте Богачева и сделайте так, чтобы он до суда остался у нас в больнице.
— Хорошо, — сказал я. — На этом все?
Она помедлила и кивнула.
— Тогда у меня вопрос к вам, Александра Ивановна, если позволите. По Кужбаевой.
— Что по Кужбаевой? — переспросила она, и тон стал чуть жестче.
— Консилиум. Николай Борисович подписал. Сергей Кузьмич — отказался. Требует гистологию до операции, которую физически невозможно получить без эндоскопа или без самой операции.
Александра Ивановна несколько секунд молча смотрела на меня с некоторой досадой, но направленной не на меня, а на ее нерадивого племянника — эмпатический модуль подтвердил.
— Давайте сюда, — произнесла она.
Я вернулся к столу и положил перед ней бланк. Она пробежала глазами заключение, задержавшись на строке с данными рентгенконтраста, потом без слов взяла ручку и ровным почерком без колебаний расписалась в графе «врач-специалист».
— Забирайте. И, Сергей Николаевич… Мне, наверное, не нужно подчеркивать, что о нашем разговоре никто не должен знать?
Я обернулся, кивнул, но потом все-таки не удержался и спросил:
— Даже Сергей Кузьмич?
— Особенно Сергей Кузьмич.
Она поджала губы и раздраженно фыркнула:
— Идите, работайте.
Я вышел из кабинета с подписанным бланком в руке и в глубокой задумчивости.
«О нашем разговоре» — она имела в виду Борьку? Или консилиум?
И то и другое объединяло одно: в обоих случаях Александра Ивановна приняла решение, которое ее племянник наверняка не одобрил бы. Маленький сдвиг в наших с главврачом отношениях, но вполне ощутимый.
Покинув кабинет Александры Ивановны, я пошел к Арсению и Айгуль, сыну и внучке Настасьи Прохоровны. Не знаю, покидали ли они больницу, но сейчас оба сидели на банкетке в том же коридоре, где я видел их утром — он, тяжело навалившись спиной на стену, широко расставив ноги, она, как и прежде, выпрямившись и неподвижно сложив кисти на коленях.
На Арсения было тяжело смотреть. Крупный немолодой мужик сидел без дела, а оттого то сцеплял, то сжимал пальцы, то принимался тереть их друг о друга, словно пытался отогреть, хотя в коридоре было тепло. Айгуль держалась иначе. Она сидела неподвижно с прямой спиной и собранными руками.
Я сел напротив и сказал:
— Кока-кола помогла, но недостаточно. Камень уменьшился, однако по-прежнему перекрывает выход из желудка. Завтра утром, в девять, будем оперировать. Я объясню, что мы сделаем: вскроем желудок, достанем камень, проверим стенки и зашьем. Звучит страшно, но технически это несложное вмешательство. Главный риск — возраст и наркоз. Сердце у нее слабое, почки работают на пределе. Анестезиолог опытный, я ему доверяю.
Арсений слушал, глядя в пол, и при слове «сердце» его пальцы снова сцепились, побелев в суставах.
— А если не оперировать? — тихо спросила Айгуль.
— Тогда еще два — три дня, и стенка желудка не выдержит. Перитонит. В ее состоянии это, по сути, приговор.
Арсений тяжело сглотнул.
— Делайте, — сказал он так глухо, как будто за день ожидания из него вышел весь воздух. — Вытащите мамку.
Айгуль помедлила, и я заметил, как ее пальцы на мгновение дрогнули — единственное движение за весь разговор.
— Она мне всех заменила, — произнесла она негромко и подняла на меня умоляющий взгляд. — Спасите ее. Пожалуйста.
Всех. В одном этом слове было и правда все: детство в кужнурском доме, теплые руки, запах травяных отваров, сказки на ночь на марийском языке…
Я кивнул и поднялся.
— Тогда давайте информированное согласие оформим сегодня. Подпишет Арсений, как ближайший родственник. Если возникнут вопросы — вот мой телефон.
Продиктовав свой номер, я вернулся в кабинет, сел за стол и разложил на нем чистый лист бумаги, на котором нарисовал схему завтрашнего вмешательства: доступ, гастротомия, ревизия, ушивание. Ничего сверхъестественного — для хирурга моего уровня это была рутина.
Но рутина на таком пожилом пациенте — это, как говорил мой покойный учитель Лев Борисович, совсем другой разговор.