— Баб не видел я года четыре, только мне наконец повезло… — провожал меня плачевный, нараспев крик Пивасика, и я с удивлением, уже когда отошел от дома метров на двадцать, осознал, что это были слова Юза Алешковского.
К восьми я уже был в больнице и сразу направился в палату Настасьи Прохоровны.
Утренние показатели, к счастью, порадовали: калий подтянулся — пусть и не до идеала, но оперировать можно. Пульс восемьдесят шесть, давление сто на шестьдесят пять. Ночь, по словам дежурной медсестры, прошла спокойно: бабушка спала, зонд не трогала, инфузия шла без перебоев.
Николай Борисович появился в ординаторской ровно в половине девятого — педантичный, невозмутимый, с аккуратно подстриженными усами и чашкой чая, от которой шел мятный пар.
Мы обменялись приветствиями, после чего, сев напротив меня, он сделал шумный глоток и спросил:
— Электролиты?
— Калий три и два. Натрий в норме.
— Калий низковат, — сухо заметил Николай Борисович и отпил еще. — Во время операции подкорректируем. Сердце?
— Синусовый ритм, без блокад. Фракция выброса — не знаю, эхо мы тут не сделаем, но на слух чисто, шумов нет.
Николай Борисович кивнул, торопливо, одним глотком, допил чай и убрал чашку на подоконник, туда же, куда ставил ее каждое утро, справа от пластмассового горшка с давно засохшей фиалкой, которую никто не решался выбросить.
— Ну что ж, — проговорил он, — будем работать. Эндотрахеальный, «Севофлуран», минимальные дозы. Держу давление, ты держишь желудок. По времени?
— Час, может, чуть больше. Если все пойдет штатно.
— Штатно, — задумчиво повторил Николай Борисович и встал. Улыбнувшись, спросил: — Разве с тобой бывает иначе, Сергей Николаевич? Ладно, пойдем.
По пути в операционную я заметил Арсения и Айгуль. Они были бледными и сосредоточенными, словно это сейчас они будут проводить операцию, а не мы. Кивнув им, пожелал доброго утра. Внучка Настасьи Прохоровны проводила меня умоляющим испуганным взглядом.
Ассистировала мне сегодня Лариса. Как и в ночном кошмаре.
Медсестра, уже облаченная в операционный халат, маску и шапочку, методично и сосредоточенно раскладывала наборы на столике.
Мы уложили Настасью Прохоровну на стол. Она была в сознании, смотрела на потолок мутными, но спокойными глазами и, кажется, уже не боялась — или боялась, но не показывала. Я, впрочем, склонялся ко второму варианту: за свои годы она, вероятно, научилась переживать молча.
— Настасья Прохоровна, — сказал я, наклонившись к ней, — сейчас Николай Борисович даст вам наркоз, вы уснете, а когда проснетесь, все уже будет позади. Все будет хорошо.
Она перевела на меня взгляд.
— Доктор, — прошелестела она сухими губами, — если что… Арсюку скажите, что деньги за пасеку у Людмилы. Она знает.
— Хорошо, — ответил я. Перед операцией такие распоряжения скорее норма, чем исключение. — Но вы ему сами все скажете. Через пару часов.
Она чуть кивнула и закрыла глаза.
Николай Борисович начал вводный наркоз — «Пропофол», затем интубация. Руки его двигались размеренно: ларингоскоп, визуализация связок, трубка, фиксация, подключение к аппарату ИВЛ. Монитор запищал ровным ритмом.
— Давление стабильное, — сообщил Николай Борисович, не отрываясь от монитора. — Работай, Сергей Николаевич.
Я обработал операционное поле, обложился стерильными простынями и взял скальпель.
Верхнесрединная лапаротомия — разрез от мечевидного отростка вниз, по средней линии, сантиметров на двенадцать. Кожа, подкожная клетчатка — у бабки ее было, прямо скажем, немного, — белая линия живота, брюшина. Каждый слой — зажимы, коагуляция, тампоны. Лариса, надо отдать ей должное, подавала без слов, с полувзгляда, и я мысленно отметил, что в ней, пожалуй, пропадает операционная сестра куда более высокого уровня, чем требует моркинская больница.
Брюшная полость вскрыта. Я развел края ранорасширителем и осмотрелся.
Желудок лежал передо мной — раздутый, с утолщенными стенками, — но, что существенно, без признаков прорастания в окружающие ткани. Серозная оболочка была бледной, местами с усиленным сосудистым рисунком, однако спаек с соседними органами я, к своему облегчению, не обнаружил. Это означало, что процесс ограничен стенкой желудка и не вышел за ее пределы.
Хорошо, идем дальше.
Я наложил держалки на переднюю стенку желудка и выполнил продольную гастротомию — разрез длиной примерно в пять сантиметров. В тот момент, когда скальпель прошел через стенку, наружу хлынуло застойное содержимое с примесью желчи — зеленовато-бурая зловонная жидкость, копившаяся, по всей видимости, не одну неделю.