— Время? — спросил я, накладывая последний шов.
Лариса посмотрела на часы.
— Час и двенадцать минут.
— Кровопотеря?
— Минимальная. Миллилитров пятьдесят, не больше.
Николай Борисович, не меняя выражения лица, произнес из-за своей ширмы:
— Экстубирую. Дышит сама. Давление сто десять на семьдесят. Приходит в себя.
Я снял перчатки и только тут заметил, что руки затекли — пальцы онемели от часового напряжения и с трудом разгибались. Впрочем, это была та самая приятная усталость, которая приходит после хорошо проделанной работы.
Лариса унесла лоток с безоаром, а я вышел в коридор.
Айгуль поднялась, когда я появился в дверях. Арсений стоял у окна, и по его лицу было видно, что последний час с лишним он простоял именно там, не двигаясь с места.
— Все хорошо, — сказал я. — Камень извлечен. Стенки целы, ушиты. Она уже просыпается.
Арсений шумно выдохнул и отвернулся к окну. И тут его отпустило, плечи у него, видимо, ходили ходуном, однако ни звука он не издал — плакал молча.
Айгуль стояла прямо, сцепив руки перед собой, и смотрела на меня темными неподвижными глазами.
— Спасибо, Сергей Николаевич, — проговорила она ровным голосом, и только легкая дрожь в подбородке выдавала, чего ей стоило это спокойствие.
— Это моя работа, — кивнул я.
— Вы не понимаете, — прошелестела Айгуль. — Вы не только ее спасли. Вы себя спасли.
Глава 18
— Что вы имеете в виду? — удивился я.
— Я пока не могу сказать больше, — слабым голосом ответила Айгуль и отвернулась, давай понять, что разговор закончен.
Пожав плечами, я не стал настаивать. Мало ли, столько дней в стрессе девушка…
Вскоре Настасью Прохоровну перевели из операционной в палату интенсивной терапии, подключили к капельницам и начали антибиотикотерапию. Спала она глубоко, аж похрапывала, и лицо ее не отражало ни боли, ни тревоги, ни даже упрямства, словно организм, измученный трехнедельным голоданием и полуторачасовой операцией, наконец-то получил разрешение отключиться.
Сын ее, Арсений, засел в коридоре на банкетке и, судя по всему, никуда не собирался уходить. Время от времени он вставал, подходил к двери, заглядывал через стекло и возвращался на место. Медсестры к нему, кажется, уже привыкли — обходили, как предмет мебели, который стоял тут всегда. Внучка Айгуль, разумеется, устроилась рядом с бабушкой. Она меняла пеленки, следила за инфузией, а когда врачи разрешили давать воду, поила Настасью Прохоровну через поильник — медленно, осторожно и терпеливо.
Ну а я перекусил куриной котлеткой на пару и гречкой с грибами и луком, которыми меня угостила Полина Фролова, и занялся амбулаторным приемом пациентов.
До обеда успел посмотреть бабу Нюру с ее вечным давлением и пятилетнего Тимурку, которого мать притащила из-за того, что мальчик засунул в нос фасолину. Злополучный боб я извлек пинцетом за полторы секунды, мать разревелась от благодарности, а пацан, едва освободившись, потянулся к моим инструментам с таким жадным любопытством, что мне живо представилось, как лет через двадцать этот парень окажется по мою сторону стола.
После этого мы с Ларисой Степановной планировали вместе сходить в больничную столовую, но я даже не успел подняться из-за стола, как, придерживая дверь бедром, она заглянула ко мне в кабинет:
— Сергей Николаич, там еще один. Говорит, по записи, но в журнале его нет. Просит принять, очень, говорит, важно. Но что с ним такое — рассказывать отказывается.
— Пусть заходит, — пожал я плечами, решив, что от меня не убудет, если пообедаю на четверть часа позже, а пациента держать в коридоре, набивая брюхо, неловко. Мало ли что у него.
Мужчина вошел осторожно, боком, словно старался занять как можно меньше пространства, хотя при его комплекции это было непросто. Лет пятьдесят на вид, а может, и чуть больше, — в деревне поди угадай, тут мужики после сорока все обычно выглядят… скажем так, отнюдь не на свой возраст.
Темную куртку на молнии, застегнутую до подбородка, несмотря на натопленный кабинет, он так и не снял. Покрасневшие мочки ушей горели ярче, чем после мороза.
— Здравствуйте, доктор, — сказал он, глядя куда-то мне в плечо. — Эркин моя фамилия. Зовут Йолагай Варашевич. Из Кужмары я.
Ого! Он же вообще из другого района приехал! Звениговского. Километров семьдесят до Морков, если я правильно помнил карту.
— Здравствуйте, Йолагай Варашевич. Что беспокоит?
Он замолчал. При этом тискал в руках шапку с такой силой, что аж побелели костяшки, но я не торопил: с такого рода пациентами это исключено, если надавить, они разворачиваются и уходят, а потом еще полгода собираются с духом для следующего визита.