Поэтому, сильно расстроенный, сидел на кухне, и тетя Нина отпаивала меня ромашковым чаем с мелиссой и пассифлорой, по-нашему страстоцвет, которая хороша при стрессе и тревоге.
— Ну как же так? — причитала тетя Нина.
Валера вился рядом, словно боялся отойти даже на шаг.
А я понимал, что купить новый ноутбук — дело двух часов, не в нем проблема. Проблема в том, сколько незарезервированного материала осталось на жестком диске. И какой, спрашивается, смысл был красть ноутбук, который я легко могу заблокировать через встроенное облако? Кому он мог понадобиться? Впрочем, вряд ли вор это мог понимать.
Мы сидели и разговаривали где-то еще с полчаса. И тут раздался стук — дверь открылась, заглянул участковый, посмотрел на нас хитро и рассмеялся:
— Можете себе представить, нашли мы ваши вещи! Причем моментально. Агата Кристи с Конан Дойлем отдыхают! Идемте, — позвал он нас.
И мы, недоумевая, бросились за ним, перешли через дорогу, а там вломились в дом к соседям Смирновым. Расчудесная Любовь Павловна и муж ее Ерофей Васильевич мирно и сладко похрапывали, упившись до изумления. Ноутбук и прочие наши вещи: мою дубленку, портфель, банки с тушенкой и консервами — они еще сплавить не успели, так что мы все сразу нашли.
Несколько бутылок портвейна, которые тетя Нина в качестве универсальной валюты привезла из Казани и хранила в буфете, они тоже выпили, а им много и не надо было. Нам просто сказочно повезло, что их моментально разморило, и они не успели распродать украденное.
— Что будем делать? — спросил участковый.
— Ну, вещи, если можно, я бы забрал, — сказал я. — Потому что улетаю в Москву в аспирантуру, а в ноутбуке вся информация по диссертации.
— Это вещественное доказательство… — начал было участковый, но Наиль скороговоркой быстро ему пробубнил что-то на ухо, и тот скис.
— Вещи мы свои забираем, а с этими делайте что хотите, — сказал я, развернувшись, подхватил ноутбук и дубленку и пошел в дом.
Через некоторое время вернулась тетя Нина, вся на взводе. А потом пришел Наиль.
— Все будет хорошо, — успокаивающе сказал он. — Местная алкашня совсем оборзела. Вы, Сергей Николаевич, завтра спокойно езжайте, как и собирались. А я, скорее всего, тут еще задержусь, порешаю все вопросы. Еве Александровне я сообщу, она все поймет. Возможно, в Казань я завтра только к вечеру вернусь.
На том и порешили.
Наиль ушел спать, а тетя Нина, которая после всех этих событий никак не могла успокоиться, разогрела на плите пирожки, прихваченные с именин, и выставила передо мной тарелку.
— Ешь давай. — Она села напротив, подперев щеку кулаком. — Бледный весь, натерпелся за вечер.
— Нина Илларионовна, мы же только что из-за стола, — напомнил я.
— Ну и что? Я от нервов всегда ем, — отрезала она. — А нервов на сегодня хватило.
Пирожки у Фроловой, надо признать, были отменные: румяные, тяжеленькие, с хрустящей корочкой и щедрой начинкой на любой вкус. Мне попался с картошкой и мясом. Откусив, я поймал себя на том, что тут же потянулся за вторым, потому что горячее тесто в час ночи после нервотрепки действует как наркоз. Или как источник дофамина.
Впрочем, в такое время и такой едой можно убить человека. Медленно, зато наверняка.
— Нина Илларионовна, а вы себе сколько положили?
— Шесть штук. Маленькие же.
Ну да, маленькие. Каждый с добрый кулак, набитый тестом и картошкой с мясом, так что шесть штук тянули примерно на полторы тысячи килокалорий. Больше половины дневной нормы для женщины ее возраста и комплекции, причем на ночь глядя. Поджелудочная тети Нины, наверное, уже схватилась за голову.
Посмотрев на нее поверх кружки, я отметил то, что и так видел давно: полноватая, но не критично, хотя отеки на щиколотках утром были заметны, когда она возилась с ведрами, да и легкая одышка на лестнице, разумеется, списывалась на возраст.
— Сергей Николаевич, чего ты на меня так смотришь? — насторожилась тетя Нина. — Как рентген прямо.
— Думаю о том, что нельзя вам пирожки на ночь, Нина Илларионовна.
Она фыркнула и демонстративно откусила полпирожка.
— Я всю жизнь на ночь ем, и ничего. Мама моя ела, бабушка ела. Бабушка до восьмидесяти трех дожила!
— А дедушка?
Тетя Нина замолчала, проглотила кусок.
— Дедушка в шестьдесят один от сердца помер. Но он курил и пил!