— Давайте свою флешку, — сказал Петров-Чхве и включил компьютер.
Я протянул флешку, хорошо, что у меня их было две: на одной только программа исследований, а на второй — все остальные документы, в том числе программа исследований, на всякий случай, потому что мало ли, чтобы не скопировали лишнего.
Пока документ распечатывался, а допотопный струйный принтер делал это донельзя медленно, со скрипом, периодически зажевывая листочки, Петров-Чхве пробежал взглядом программу на экране и уважительно покачал головой.
— Ничего себе, — удивленно сказал он, пожевав тонкими морщинистыми губами. — Значит, в своем диссертационном исследовании вы утверждаете, молодой человек, что если запустить у людей такую же генетическую предрасположенность к долголетию, как у долгожителей и у их потомков, то это позволит им избегать возрастных заболеваний? Сердечно-сосудистых, деменции и прочих радостей? И каким же образом вы собираетесь эти маркеры выявлять?
Он посмотрел на меня исподлобья, но во взгляде его сверкнул неподдельный энтузиазм.
— Долгожители, насколько удалось выяснить, демонстрируют значительно меньшую частоту вредоносных мутаций, — ответил я, стараясь говорить емко, потому что время поджимало. — Анализ на уровне генов уже выявил тридцать пять генов с пониженной частотой таких мутаций, четырнадцать подтверждены независимыми данными. Гены, связанные с метаболизмом гиалуроновой кислоты, митохондриальной трансляцией, посттрансляционной модификацией белков. Я намерен это углубить и довести до метаанализа.
— Чего? — возмущенно покачал головой Петров-Чхве. — Вы понимаете, Сергей, что это слишком фантастично? Метаанализы ваши — это все, простите, ерундистика. Мы, ученые, привыкли к традиционным методам, работаем по старинке, и ни один из этих методов себя еще не скомпрометировал. А вы предлагаете, по сути, профанацию.
Метаанализы — ерундистика? Я понял, что он меня прощупывает. Слишком уж весело поблескивали глазки-щелочки для человека, который якобы возмущен.
— Послушайте, — перебил я, невольно втягиваясь в спор, — я с вами абсолютно не согласен. Баобаб живет две тысячи лет, секвойядендрон — три тысячи, какой-нибудь дуб или олива может дотянуть и до двух. Это, конечно, растения, но ведь и среди животных разброс колоссальный. Черепаха спокойно живет полтора века. Мой попугай Пивасик, если его не перекармливать, может протянуть до ста лет. Как и слоны. Еще Мечников высчитал, что средняя продолжительность жизни человека должна составлять около ста пятидесяти лет, а академик Лазарев рассчитал на все сто восемьдесят. Вопрос не в том, возможно ли это в принципе, а в том, что именно мешает организму использовать свой ресурс до конца.
— М-да. — Петров-Чхве прищурился, посмотрел в потолок и вдруг процитировал наизусть: — Мафусаил жил девятьсот шестьдесят девять лет, Иаред — девятьсот шестьдесят два года, Ной — девятьсот пятьдесят, Адам — девятьсот тридцать, Сиф — девятьсот двенадцать, Каинан — девятьсот десять, Енос — девятьсот пять, Малелеил — восемьсот девяносто пять, Ламех — семьсот семьдесят семь, Енох — триста шестьдесят пять…
У меня от удивления, мягко говоря, отвисла челюсть.
— Да ладно! — вытаращился я.
Петров-Чхве дробненько засмеялся:
— Что, не ожидали от старичка такой памяти? Ладно, открою секрет: я утром лекцию по геронтологии студентам читал, не успел забыть.
Я рассмеялся, и что-то в этот момент между нами сдвинулось, потому что Петров-Чхве перестал играть в строгого экзаменатора, подвинул стул ближе и заговорил совсем другим тоном:
— Ладно, молодой человек. Баобабы и черепахи — это вы мне для первого курса рассказали, спасибо, зачет. А теперь давайте серьезно. Вот вы пишете в программе «сохранение функциональной активности» как основной конечный показатель. Не снижение заболеваемости, не смертность, а именно функцию. Почему?