Вопрос был точный, и я помолчал секунду, прикидывая, насколько можно раскрыться. Как-никак, в прошлой жизни мы с ним были непримиримыми оппонентами, и крови он мне попил изрядно. Но глаза у него горели тем самым живым огнем, который я за долгие годы научился отличать от показного интереса.
— Вся наша система здравоохранения по большому счету заточена под одну задачу: не дать человеку заболеть, а если заболел — вылечить, — начал я осторожно. — Но между «здоров» и «болен» есть огромная серая зона, где человек формально ничем не болеет, а делать то, что делал пять лет назад, уже не может. Ни выносливости прежней, ни скорости мышления, ни силы. Формально здоров, а фактически уже далеко не на пике.
— Ну, так это старение. — Петров-Чхве откинулся на стуле. — Что тут нового?
— Новое то, что это можно измерить. Не на глаз, не по самочувствию, а в конкретных цифрах, причем по каждой системе отдельно. Возьмите, к примеру, максимальное потребление кислорода. Пик приходится примерно на двадцать — двадцать пять лет, потом идет медленное снижение, после сорока оно ускоряется. Человек бегает, ездит на велосипеде, считает себя здоровым, но его аэробный потолок каждый год ниже на процент–полтора. Он этого, разумеется, не замечает, потому что на работу и обратно хватает. А потом — лестница на пятый этаж без лифта, он задыхается и удивляется.
— Максимальное потребление кислорода как предиктор смертности — об этом еще в девяностые писали, — заметил Петров-Чхве, но без прежней насмешливости, скорее проверяя, знаю ли я историю вопроса.
— Писали, безусловно. Но никто так и не предложил простую вещь: давайте считать не от условной границы «здоров — болен», а от максимума конкретного человека. Вот его сердце было на пике в двадцать три года. Сейчас ему сорок восемь, и он потерял пятнадцать процентов от того максимума. Формально все в пределах нормы, ни один терапевт ничего не запишет. Но если знать, что потеряно именно пятнадцать, а не десять, появляется правильный вопрос: почему темп снижения быстрее ожидаемого? Может, это уже не просто возраст, а скрытый процесс.
— То есть вы, по существу, хотите мерить не расстояние до болезни, а расстояние до собственного пика? — сняв очки, спросил Петров-Чхве. Он протер их полой халата и водрузил обратно на нос.
— Именно так. И не по организму в целом, а по системам, потому что старение несинхронно. У одного и того же человека почки могут быть «на возраст», сердце на пять лет старше, а словарный запас и накопленный опыт — еще расти. Скорость обработки новой информации, рабочая память, когнитивная гибкость снижаются рано, уже после тридцати. Зато все, что связано с опытом и кристаллизованным знанием, держится до пятидесяти пяти и дольше. Получается, что один и тот же мозг одновременно молодеет в одном и стареет в другом.
Я говорил и ловил себя на странном ощущении: будто снова сижу на кафедре, только по другую сторону стола.
— Знаете, молодой человек, сейчас модная штука — эпигенетические часы, — он побарабанил пальцами по заваленному бумагами столу. — Протеомные, метаболомные, на любой вкус. По анализу крови вам скажут: ваш биологический возраст на четыре года больше паспортного. Или, наоборот, на три года меньше. Красивая, безусловно, штука, но вот в чем загвоздка: они мерят отклонение от среднего. А среднее — это среднее по больнице, простите за каламбур. Один человек в шестьдесят бегает марафоны, другой в сорок пять задыхается на втором этаже. Средний биологический возраст, по совести говоря, ничего не скажет о том, насколько конкретный организм далек от своего собственного потолка.
Он точно ухватил суть, и я даже обрадовался, потому что ожидал, что придется объяснять дольше.
— Вот именно, — кивнул я. — Поэтому следующий шаг не часы, которые считают возраст, а модели, которые оценивают, насколько каждая система далеко от своего максимума. Как быстро она от него удаляется. И, что еще важнее, когда наступит резкий перелом — та точка, после которой снижение ускоряется.
— И как вы это собираетесь отслеживать? — Петров-Чхве наклонил голову. — У вас, если не ошибаюсь, не университетская клиника.
— У меня районная больница в Марий Эл, — усмехнулся я. — Но помимо нее я сейчас запускаю реабилитационный стационар при санатории. Там будет нормальное оборудование и, главное, контролируемая среда: единый режим, дозированные нагрузки, стандартизированное питание. В обычной жизни слишком много шума — алкоголь, недосып, стресс. А шестнадцатидневный курс все это убирает и позволяет смотреть на чистую реакцию организма.
— Хм, — задумчиво потер подбородок Петров-Чхве. — Санаторий, значит. В марийской деревне.