Пройдя немного по коридору, Лысоткин свернул в один из кабинетов. Я посмотрел на него и вспомнил, что тут раньше сидела Зоенька Сиюткина, которая занималась сосудистой хирургией. Сейчас, видимо, произошла ротация кабинетов и сотрудников, поэтому угадать, где кто работает, было сложно, и я невольно остановился и начал прислушиваться.
Голоса доносились глухо, как из трубы, но тут меня осенило, и я быстренько скользнул в соседнее помещение. Это был небольшой, если можно так выразиться, закуток, где наши айтишники когда-то держали серверы. Потом их оборудование перенесли в другое помещение, побольше и попрохладнее, но все равно наши ленивые айтишники все отсюда вытаскивать не стали. И данное помещение осталось ни то ни се, там какие-то щитки на стенах еще были, лампочки периодически мигали, поэтому здесь ничего не трогали. Почему руководство это терпело, я не знаю, да оно меня и не касалось. Но мы иногда бегали сюда подзаряжать портативные приборы, и голоса из кабинета Зоеньки порой было слышно прям очень хорошо.
И вот я быстренько заскочил в эту каптерку и, прильнув к стене, замер у большого отверстия над трубой, которое никто не додумался заделать. Оно вело как раз в соседний кабинет. Я затаил дыхание: слышно было прекрасно. На мою удачу, разговаривал Лысоткин с Михайленко. Жаль, правда, что начало разговора я пропустил, но дальше то, что разобрал, заставило меня изрядно поднапрячься и занервничать.
— Ты понимаешь, Роман Александрович, — возмущался Лысоткин. — Они меня вместо пленарного заседания сунули на секционное! Ну и как это тебе нравится?! Меня, Лысоткина — и на секционное! Я не собираюсь в говенном кабинетике перед двумя зелеными аспирантами распинаться с такими монументальными выводами. И все из-за этого Юркевича. Вот почему его доклад поставили первым, скажи? Ну, я понимаю еще директор и замдиректора, они всегда свои доклады ставят первыми, приветственное слово. Я это вполне даже понимаю, политика, итить ее… Но вот почему этого идиота поставили на пленарку — уму непостижимо! И вообще, как это так, что они вот эту ерунду, использование искусственного интеллекта, поднимают на уровень науки? Скоро эти ИИ-менеджеры будут заправлять нами везде! — возмущенно вещал Лысоткин.
— Подождите, подождите, Казимир Сигизмундович, — начал его успокаивать Михайленко. — Давайте просто подойдем к Федьке, он же ответственный секретарь за всю эту бодягу, и попросим его. Пусть тихонько переставит. В крайнем случае за такое дело и бутылку коньяка не жаль.
— Да как же так…
— Ну, вы же хотите свой доклад на пленарке сделать, вот и пусть переставит. И вы доложитесь, а Юркевич пусть идет на какую-нибудь секцию.
— Ну, это же будет скандал, — возразил Лысоткин.
— Но зато вы доложитесь. Вы же понимаете, будут профессора из Китая, из Сербии, из Мексики… да и, говорят, немцы будут слушать по зуму стопроцентно. Так что ваш доклад услышат все. А по поводу секционного, вы абсолютно правы… Никто не будет это транслировать, это же местечковый удел.
— Вы же понимаете, Роман Александрович, что антиэйдж-маркеры в нейрохирургии — это будет бомба похлеще атомной… — начал Лысоткин.
А у меня аж сердце сжалось. Это была моя тема исследования, которой я занимался много лет. И достиг невероятных результатов. Тех результатов, которые Лысоткин и Михайленко свистнули у меня с компьютера.
— Да я докажу им, что мои исследования мирового уровня! — между тем горячился Лысоткин.
— Ну, давайте уж честно говорить, что не ваши, Казимир Сигизмундович, а старикашки Епиходова, — гнусно хохотнул Михайленко. — И если уж на то пошло, то теперь это наши с вами общие исследования. Теория Лысоткина — Михайленко! Красиво же звучит?
— Да, — отмахнулся Лысоткин рассеянным голосом. — Наши с вами исследования, Роман Александрович. А Епиходову зачем теперь это? Пусть радуется, что его наследие не пропало в пыльных папках и не выброшено на помойку, а будет служить человечеству. Может, это успокоит его, когда он будет взирать на нас из своего кипящего котла в аду. — Лысоткин мерзко гоготнул.
И я не преувеличиваю. Они в самом деле оба красотой смеха не блистали — звучали гнусно. А может, я просто злился.
Я скрипнул зубами. Скотина. Хотя, в принципе, в чем-то он и прав. Взираю ведь на них? Нет, я не скажу, что моя жизнь похожа на ад, но ведь и раем ее назвать довольно сложно. Но тут я вспомнил встречу с Анечкой и покачал головой: нет, все-таки мне грех жаловаться, в этом кромешном аду небольшие райские просветления и у меня бывают.