Этого самого света весны в Вайдвене так много, что еще хоть капля, и он превратится в пылающий факел. Удерживать огонь внутри становится невыносимо.
Выпусти мой свет. Он никому не навредит. Сосуд, подобный твоему телу, способен выдержать меня, но не стоит зря испытывать его пределы.
Вайдвен, помедлив, все же слушается. Все его тело вспыхивает солнечно-белым невесомым пламенем, когда больше не сдерживаемый человеческой волей свет наконец свободно лучится наружу, позволяя Вайдвену вздохнуть с облегчением. Тепло разливается внутри, тепло и пьянящий весенний ветер, позволяющий забыться в горячих течениях огня на несколько минут.
Твои душа и тело удивительно реагируют на мой свет, радостно замечает Эотас. Я могу адаптировать твою чувствительность, но, если только ты сам не хочешь этого, я предпочел бы оставить все как есть. Это очень ценный опыт.
— Целое море опыта, — вздыхает Вайдвен. В ближайшие полчаса он не уснет — по словам Эотаса, эти его вспышки «тревожат биологические механизмы тела, провоцируя соответствующие реакции». Насколько они соответствующие, Вайдвен представления не имеет — ему кажется, что он только что пробежал наперегонки тысячу-другую футов. Успокоить сердцебиение и дыхание выходит далеко не сразу. — А что, другие твои тела так не сияли?
Я никогда не делил тело со смертным человеком, это никогда прежде не было необходимо. Все твои ощущения внове не только для тебя. Смертные удивительно чутки к весне, в голосе Эотаса ясно различима восторженная радость.
Вайдвен немного напрягается от таких новостей.
— Ты вроде упоминал, что не в первый раз заселяешься в тело.
У меня было собственное тело — божественный титан. Он был выращен для меня. Но восприятие тела титана было совсем другим, хотя мои создатели старались во многом приблизить его образ к человеческому.
— А-а, — тянет Вайдвен, будто каждый день видел божественных титанов. — Здорово. Насколько человеческому?
Эотас безмолвно переспрашивает, прося уточнить вопрос. Вайдвен в некотором затруднении разглядывает потолок.
— Ну… совсем человеческому?
Огоньки свечей в комнате начинают весело плясать, когда Эотас, видимо, читает суть вопроса в вайдвеновой душе.
Не волнуйся. Я отлично понимаю, как благословение весны влияет на людей. Я ведь чувствую твое тело даже ярче, чем ты сам.
Вайдвен с некоторым опасением косится на мерцающие свечи.
— Всё время?!
Он-то думал, что Эотас бесплотный… ну, то есть, они делят тело и сознание в те моменты, когда становятся единым целым, но Вайдвен никогда не задумывался, что…
Весна отвечает совершенно однозначно. Судя по всему, Эотасу было достаточно интересно в теле одинокого крестьянина, чтобы постоянно следить за происходящим. Ну что ж, похоже, в перерождение нынешнему эотасианскому святому дорога закрыта; гореть его душе Там вместе с прочими грешниками. Поразмыслив, Вайдвен решает, что в этом есть свои прелести: терять ему, в таком случае, уже нечего.
— Ну, если тебе понравится какая-нибудь юная жрица и ты захочешь… позажигать с ней свечи… можешь смело одолжить мое тело. Только смотри, чтоб девка красивая была!
Не беспокойся. Уже совсем скоро Весенний рассвет, беззаботно сияет Эотас. Вайдвен живо навостряет уши.
— А что, на Весенний рассвет нам полагается ночь со жрицами? Рассвет со жрицами? Дружище, не томи, я твоей весной уже почти седьмицу мучаюсь!
В этот раз Сияющий Бог оставляет своего святого без ответа, и никакие молитвы и увещевания не помогают. Успокоившийся весенний огонек уютно сворачивается у Вайдвена в груди теплым солнечным клубком, и тому ничего не остается, кроме как оставить тщетные попытки разузнать побольше про загадочный праздник зари.
Ну что же. Теперь он ждет его с еще большим нетерпением.
***
Последняя ночь зимы не сдается без боя. Ни единой звезды не проступает сквозь пелену черных туч; даже те звёзды, что сегодня должны сиять ярче всех прочих, не видны за Вуалью, сегодня будто бы сотканной из нескончаемой черноты. Впереди ждет светлый и солнечный день, тепло костров и жаркий хмель вирсонега, но до начала дня — еще не меньше трети ночи.
И заря. И первый весенний рассвет.
Тишина, будто верный страж, сопровождает Вайдвена до выхода из дворца — и дальше, к ступеням лестницы, ведущей в город. Отсюда, с высоты королевского чертога, виден весь путь Божественного Короля, торжественно размеченный огнями по непроглядной тьме. Сколько же свечей!.. и волшебных, и настоящих; камень лестницы весь закапан воском.
Вайдвен жестом отпускает сопровождающую его стражу, и те почтительно занимают места среди горожан, выстроившихся вдоль всего Пути Света от самых дворцовых ворот. Никто не смеет произнести ни слова в присутствии Сияющего Бога и избранного им святого. Только огоньки свеч в их руках боязненно вздрагивают от случайных порывов ночного ветра.
Кто-то ахает, когда одна из множества свечей вдруг гаснет, не выдержав всепроникающего холода и мрака. Даже в бескрайнем море мерцающих огней занявшая ее место темнота так остро неправильна и оттого страшна.
Ведь если погасла одна свеча — почему не все прочие?
Тьма обрушивается на город океанской волной. Огни растворяются в ней один за другим, все быстрее и быстрее, пока у королевского дворца не воцаряется абсолютная темнота, не потревоженная ни единой искрой пламени. Пути Света больше нет, как нет и радостных улыбок, и счастливых перешептываний. Вместо воска по ступеням лестницы королей течет страх.
Вайдвен знает, что люди достаточно сильны, чтобы встретиться с тьмой лицом к лицу и пройти ее насквозь. И еще он знает, что они не должны идти сквозь нее в одиночестве и страхе. Но однажды Утренние звезды навсегда скроют тучи, и солнце забудет взойти на рассвете, и тот, кто всегда прежде вел человечество сквозь темноту, больше не сможет быть с ними рядом.
Поэтому не Эотас, а Вайдвен делает первый шаг вперед, и пустота обретает плоть под его ногами, и тьма обретает свет за его спиной.
Пламя зари разгорается неудержимо и ясно где-то внутри него, вспыхивает ослепительным сердцем звездного огня, чей золотой взор горд и светел. Первому лучу зари как никому другому известна вся тяжесть этого шага, и божественное сияние согревает Вайдвена изнутри, ни капли света не выпуская наружу, весь свой огонь даруя сейчас ему одному. Вайдвен спускается по ступеням в непроглядную тьму, сопровождаемый незримо верным другом — Путь Света за ним загорается оживающими свечами. Сухие хлопья мажут по лицу и ладоням — снег?.. отчего такой теплый и такой черный, разве не должны отражаться в нем бесчисленные огни позади? Каждый следующий фут по снежной вьюге дается трудней, но Вайдвен упрямо идет вперед, потому что в его груди горит негасимый свет — и как он может подвести его, как он может признаться, что слишком слаб для еще одного шага?
Тьма кажется бесконечной, но — он помнит — так не бывает. Когда он почти готов разувериться в своей памяти, его ладонь находит каменную твердыню алтаря.
Костры вспыхивают вокруг, высокие, выше его роста. Обдают жаром, прогоняя прочь и пепельный морок, и снежный холод, и враз растерявшую все свое могущество тьму. Волшебные огни взмывают ввысь над площадью, свечи в руках людей сияют теплей прежнего, и всё наконец становится так, как должно. Вайдвен оборачивается к своему народу — и слепнет не от пылающих всюду огней, но от сияния человеческих душ. Глохнет — не от радостных возгласов и восхвалений, но от беззвучных слов молитв, которые шепчут так тихо, чтобы их слышали только боги.
«будь милостив к нему»
«береги его»
«позволь мне помочь ему»
«он далеко, но ты слышишь нас всех»
«только защити его»
«скажи ему»