Он тотчас отправился к кардиналу.
— Говорят, — сказал ему тот, — что в Париже возмущение. Я буду по левую руку от короля, и так как опасность всех больше угрожает мне, то вы держитесь возле левой дверцы.
— Ваше преосвященство можете быть спокойны, — сказал д’Артаньян. — Не тронут ни одного волоса на вашей голове.
"Черт возьми, — подумал он, уходя, — как теперь выйти из положения? Не могу же я, в самом деле, быть в одно время по правую и по левую сторону кареты. Вот что: я стану охранять короля, а Портосу предоставлю охрану кардинала".
Такое решение удовлетворило всех, что не часто случается. Королева вполне доверяла мужеству д’Артаньяна, которое она хорошо знала, а кардинал — силе Портоса, которую он испытал на самом себе.
Процессия тронулась в Париж в заранее установленном порядке. Гито и Коменж ехали впереди во главе гвардии; далее следовал королевский экипаж, по правую сторону которого ехал верхом д’Артаньян, по левую — Портос, а сзади мушкетеры — старые друзья д’Артаньяна, который был двадцать два года их товарищем, двадцать — лейтенантом и стал их капитаном со вчерашнего дня.
Когда кортеж приблизился к заставе, он был встречен восторженными возгласами: "Да здравствует король!", "Да здравствует королева!" Кое-кто крикнул: "Да здравствует Мазарини!", но крик этот тотчас же заглох.
Процессия направилась к собору Богоматери, где должна была быть отслужена месса.
Все население Парижа высыпало на улицу. Швейцарцы были расставлены по всему пути от Сен-Жермена до Парижа. Но путь был длинный, швейцарцы стояли шагах в шести — восьми друг от друга, так что представляли весьма недостаточную защиту, и цепь нередко разрывалась от напора толпы, после чего сомкнуться ей было не так-то легко.
Каждый раз как толпа прорывалась сквозь цепь, с самыми добрыми чувствами, из желания взглянуть поближе на короля и королеву, которых парижане не видали целый год; Анна Австрийская с тревогой поглядывала на д’Артаньяна, но тот успокаивал ее улыбкой.
Мазарини, израсходовавший тысячу луидоров на то, чтобы народ кричал: "Да здравствует Мазарини!" — и слышавший этих возгласов не больше чем на двадцать пистолей, тоже с тревогой поглядывал на Портоса, но его гигантский телохранитель отвечал ему великолепным басом: "Будьте спокойны, монсеньер", и Мазарини в конце концов успокоился.
У Пале-Рояля толпа стала еще гуще. Она хлынула на площадь из всех прилегающих улиц, и весь этот народ, стремившийся к королевской карете, походил на широкую бурную реку, шумно текущую по улице Сент-Оноре. Когда кортеж показался на площади, она огласилась криками: "Да здравствуют их величества!" Мазарини высунулся из экипажа; два или три голоса крикнули: "Да здравствует кардинал!", но их тотчас же заглушили свистки и гиканье, раздавшиеся со всех сторон. Мазарини побледнел и поспешил откинуться в глубину кареты.
— Канальи! — проворчал Портос.
Д’Артаньян ничего не сказал, а только покрутил свой ус особенным жестом, означавшим, что хорошее гасконское настроение начинает покидать его.
Анна Австрийская нагнулась к молодому королю и шепнула ему на ухо:
— Скажите несколько милостивых слов господину д’Артаньяну, сын мой.
Молодой король высунулся из экипажа.
— Я сегодня еще не поздоровался с вами, господин д’Артаньян, — сказал он, — но я узнал вас. Вы стояли за пологом моей кровати, когда парижане хотели посмотреть, как я сплю.
— И если ваше величество мне разрешит, я всегда буду возле вас, когда вам будет угрожать какая-нибудь опасность.
— Барон, — сказал Мазарини Портосу, — что сделаете вы, если эта толпа ринется на вас?
— Я перебью столько людей, сколько смогу, монсеньер.
— Гм! — пробормотал Мазарини. — При всей вашей храбрости и силе, вы не сможете перебить всех.
— Это правда, — сказал Портос, привставший на стременах, чтобы лучше видеть толпу, — их слишком много.
"Тот, другой, был бы, пожалуй, лучше", — сказал про себя Мазарини. И он откинулся в глубь кареты.
Королева и ее министр, во всяком случае последний, имели основание испытывать тревогу. Толпа, хотя и обнаружила почтение к королю и регентше, все же начинала волноваться; в ней поднимался глухой ропот, который, пробегая по волнам, предвещает бурю, а зарождаясь в толпе, — возмущение.
Д’Артаньян обернулся к мушкетерам и сделал им глазами знак, неприметный для толпы, но хорошо понятный этим отборным храбрецам. Ряды лошадей сомкнулись, и легкий трепет пробежал среди людей.
У заставы Сержантов процессии пришлось остановиться. Коменж, выступавший во главе процессии, повернул назад и подъехал к королевской карете. Королева вопросительно взглянула на д’Артаньяна. Д’Артаньян ответил ей также взглядом.
— Поезжайте дальше, — сказала королева.
Коменж опять занял свое место. Войска решительно двинулись вперед, и живая преграда была прорвана.
В толпе послышался недовольный ропот, относившийся на этот раз не только к кардиналу, но и к королю.
— Вперед! — крикнул д’Артаньян во весь голос.
— Вперед! — повторил за ним Портос.
Толпа словно ждала этого вызова и забушевала; враждебные чувства сразу прорвались наружу, и со всех сторон раздались крики: "Долой Мазарини!", "Смерть кардиналу!"
Одновременно с двух смежных улиц, Гренель-Сент-Оноре и Петушиной, хлынул двойной поток народа, прорвавший слабый ряд швейцарцев и докатившийся до лошадей д’Артаньяна и Портоса.
Эта новая волна была опаснее прежних, так как состояла из людей вооруженных, и гораздо лучше, чем в таких случаях бывает вооружен народ. Видно было, что это нападение никак не являлось делом случая, скопившего в одном месте группу недовольных, но предпринято было по хорошо обдуманному враждебному плану и кем-то организовано.
У каждой из этих двух мощных групп было по вожаку. Один, видимо, принадлежал не к народу, а к почтенной корпорации нищих; в другом, несмотря на его старания выглядеть простолюдином, легко было признать дворянина. Но оба действовали, казалось, по одинаковому побуждению.
Натиск был так силен, что отозвался даже в королевской карете; затем раздались тысячи криков, слившихся в сплошной рев, среди которого зазвучали выстрелы.
— Ко мне, мушкетеры! — крикнул д’Артаньян.
Конвой построился в две линии: одна по правую, другая по левую сторону кареты; одна в помощь д’Артаньяну, другая — Портосу.
Произошла свалка, тем более ужасная, что она была бесцельна, так как никто не знал, ни за кого, ни за что дерется.
LI
ИНОГДА КОРОЛЯМ БЫВАЕТ ТРУДНЕЕ ВЪЕХАТЬ В СТОЛИЦУ,
ЧЕМ ВЫЕХАТЬ ИЗ НЕЕ
(Продолжение)
Как всякое движение народных толп, натиск этот был страшен.
Малочисленные и кое-как выстроившиеся мушкетеры не могли управлять как следует лошадьми, и многие из них были смяты. Д’Артаньян хотел опустить занавески кареты, но молодой король вытянул руку со словами:
— Нет, господин д’Артаньян, я хочу видеть.
— Если вашему величеству угодно видеть, смотрите, — проговорил д’Артаньян.
И, обернувшись к толпе с яростью, делавшей его таким опасным, он обрушился на вожака бунтовщиков, который с пистолетом в одной руке и со шпагой в другой старался проложить себе путь к карете, борясь с двумя мушкетерами.
— Дорогу, черт побери, дорогу! — крикнул д’Артаньян.
При звуке этого голоса человек с пистолетом и шпагой поднял голову, но было уже поздно: шпага д’Артаньяна пронзила ему грудь.
— Ах, черт побери! — вскричал д’Артаньян, тщетно старясь сдержать свой удар. — Зачем вы здесь, граф?
— Должна же свершиться моя судьба, — ответил Рошфор, падая на одно колено. — Я три раза оправлялся от ударов вашей шпаги, но от четвертого уже не оправлюсь.
— Граф, — сказал д’Артаньян с волнением, — я не видел, что это вы. Мне будет тяжело, если вы умрете с чувством ненависти ко мне.
Рошфор протянул д’Артаньяну руку.
Д’Артаньян взял ее. Граф хотел что-то сказать, но кровь хлынула у него горлом, по телу прошла последняя судорога, и он испустил дух.
— Назад, канальи! — крикнул д’Артаньян. — Ваш вожак умер. Вам нечего больше здесь делать.