Изучая обрыв, которым заканчивается континентальный шельф, мы выяснили, что склон его чрезвычайно крут, примерно градусов 60, а на глубине между 2200 и 3000 метров он практически отвесный. У подножия стены местами встречаются крупные углубления, заполненные илом и скалистыми обломками размером в несколько метров...
Управлять батискафом во время спуска вдоль этого обрывистого склона было весьма нелегким делом; следить за залеганием пород мне было уже некогда. Но все же, ведя батискаф и все время помня об аппаратуре, установленной за бортом и потому наиболее уязвимой в случае столкновения, я нет-нет да и поглядывал на склон повнимательнее; от этого просто невозможно было удержаться, слыша восхищенные возгласы Делоза и профессора Переса; полностью разделить их восторги я все же не мог: уж очень беспокоили меня толчки, скрежет и вибрация корпуса при каждом, даже самом легком прикосновении батискафа к обрывистой стене. Удастся ли нам наконец найти гладкий участок склона? Повсюду мы натыкались на неровности, острые карнизы, гроты. С каким-то противоестественным упрямством «Архимед» старался забиться в расщелину или залезть под нависающий козырек; несколько раз в обоих бортовых иллюминаторах одновременно показывались выступы скалы. Как-то там наше захватно-подъемное устройство? Мысль о нем не давала мне покоя. Любой из этих толчков мог деформировать рельсы и таким образом вывести механизм из строя. То штанга, то стакан прибора для взятия проб грунта, то защитная сетка прожектора стукались о стену, но, непрерывно маневрируя, мы все же благополучно продолжали спуск. Вдруг — сильный глухой удар: сели на киль. Послышался треск, и батискаф снова начал опускаться, предварительно сильно наклонившись вперед. Бросаю взгляд на индикаторы течи — все в порядке. У меня было желание вернуться, не рисковать. Но ведь мы явились сюда, чтобы обследовать этот обрыв... надо продолжать!
Когда скалы казались мне особенно опасными, я включал двигатели и к отчаянию обоих наблюдателей батискаф несколько отходил от стенки каньона. Отложения ила на стенке встречались редко — лишь на нескольких сравнительно плоских карнизах. Что касается фауны, то она отсутствовала полностью, во всяком случае в пределах видимости не встретилось ни одного животного. Не было заметно и следов эрозии — это означало, что склон образован сравнительно недавно.
Два часа продолжались мои мучения, два часа, или 700 метров погружения. Наконец мы очутились на равнине, и я почувствовал огромное облегчение, увидев под собой плоское дно. По краям этой равнины мы не заметили особых отложений
ила; лишь кое-где торчали из углублений большие скалистые обломки, скатившиеся сверху. На фоне приятного для глаза ровного дна иногда возникали отдельные холмики высотой метров 10.
В этом погружении «Архимед» набил себе несколько шишек; при очередном ремонте нам пришлось заменить стакан для забора проб грунта и даже защищавшую его толстую стальную трубу.
Позже «Архимед» снова попытался посетить это место, но Фробервилю не так повезло, как мне: он обнаружил начало склона лишь на глубине 2600 метров и опускался вдоль него лишь на протяжении 300 метров, так что для его пассажиров зрелище оказалось менее волнующим, чем во время моего погружения. Достаточно на несколько сот метров ошибиться при выборе места погружения, и батискаф опустится совсем в другой части впадины: ведь по дороге течения порой сильно сносят его с намеченного курса.