Петрова укоризненно взглянула на Неклюдова:
— По-моему, хватит.
— Хватит, хватит, — поддержал Шабунин. — Наш парень.
Неклюдов медлил, Слава чувствовал — не нравится он чем-то Неклюдову.
— А с работой как, справляетесь?
— Справляется, — уже сердито сказал Шабунин. — Уком доволен им.
— Что ж, у меня больше вопросов нет, — закончил Неклюдов. — Переведем в кандидаты, пусть поучится, а дальше посмотрим.
— Зачем переводить? — удивился Шабунин. — Он у нас по всем статьям…
— Молод еще, — объяснил Неклюдов и даже упрекнул Шабунина: — Этак вы десятилетних детей начнете принимать в партию.
— Не согласен, — сказал Шабунин. — Парень прошел испытание…
— Да испытания он как раз и не прошел, — возразил Неклюдов. — Приняли без кандидатского стажа, прямое нарушение Устава.
— Он сквозь деникинские тылы прошел, — запротестовал Шабунин.
— Ну, это в войну, — отвечал Неклюдов. — А сейчас посложнее время, мягкотелости в нем много, мне у вас же в укоме говорили, было какое-то письмо. Ознобишин ваш весной на посевной зерно всем подряд давал, пожалел кулаков…
— Успели доложить? — Шабунин покачал головой. — Так, да не так. Он не кулаков пожалел, а детей. Отцы их действительно ушли к белым, не пожалели детей, бросили на произвол судьбы, а Ознобишин политическую дальновидность проявил, дети те не забудут, чем они Советской власти обязаны, потому мы и оставили то письмо без внимания.
— Нет, я бы перевел в кандидаты, — настаивал Неклюдов и обратился за поддержкой к Петровой: — А вы что скажете?
Петрова пожала плечами.
— Молод, конечно, но…
— Впрочем, давайте-ка спросим его самого… — Неклюдов повернулся к Ознобишину. — А что скажешь ты сам?
Однако спрашивать Славу было излишне. Он стоял, вдавившись спиной в стену, и плакал. Он был уверен, что ни у кого даже вопроса не возникнет, достоин ли он находиться в партии.
— Видите? — как будто даже обрадовался Неклюдов. — Эти слезы характеризуют его лучше всего. Ребенок! Решается серьезный вопрос, а он плачет, точно у него отнимают игрушку.
Петрова укоризненно покачала головой.
— Товарищ Ознобишин, как можно…
Даже Шабунин с неодобрением посмотрел на Славу.
— Вот что, — раздраженно сказал он. — Ты иди, мы тут посоветуемся…
Слава хотел сказать, что они не правы, но не мог.
— Иди, иди, — повторил Шабунин. — Нельзя так распускаться.
Изможденное лицо Неклюдова не выражало никакого сочувствия.
Слава бросился к двери.
Он был так бледен, что всем в приемной стало очевидно, что с ним стряслась беда.
Еремеев не выдержал, спросил:
— Исключили?
Комок в горле мешал Славе заговорить, ответил за него Семин:
— Зря это он, перевели в кандидаты.
Он все знал, хоть и не был в кабинете.
— Да не расстраивайся ты, — утешил Славу Быстров. — Через полгода снова переведем в члены…
Тут в приемную вышел Шабунин, встал перед Ознобишиным и, как показалось Славе, насмешливо покачал головой.
— Разнюнился? — сказал он Славе. — Какой же ты после этого мужчина? Вот что, товарищи, — обратился Шабунин уже ко всем. — Закончим с вами, и можете ехать, одному Ознобишину придется задержаться часа на три, вопрос о нем перенесли на заседание укома, пусть останется кто-нибудь с подводой, чтобы захватить Ознобишина…
Часа не прошло, как отпустили всех, исключенных не было, даже в кандидаты никого больше не перевели, а дожидаться Ознобишина остался один Быстров.
— Сходите в чайную, что ли, — посоветовал Быстрову заведующий учетом. — Уком не скоро еще…
Единственная в городе столовая работала на полукоммерческих началах, приезжим подавали чай, котлеты, яичницу и даже торговали дрянным винцом, которое завозили раза два в месяц из Орла.
Степан Кузьмич спросил себе, разумеется, винца, а Славе заказал и котлет, и яичницу.
— Ешь, ешь, не теряйся, через три месяца переведем обратно…
— Заседают, — сообщил заведующий учетом, когда Быстров и Слава вернулись в уком, и повел головой в сторону Ознобишина. — Обсуждают.
— Ему-то войти? — осведомился Быстров.
— Не вызывали…
Вскоре в приемную опять вышел Шабунин.
— Ждете? — обратился он к Быстрову, точно дело нисколько не касалось Ознобишина. — Отстояли твоего питомца.
Слава внимательно рассматривал Шабунина. Худой, поджарый, строгий. Разумеется, строгий. Весь уезд его боится. Никогда не кричит, а боятся. Интересно, меняет он когда-нибудь свою гимнастерку? А может, у него нет ничего на смену? Степан Кузьмич очень уважает Афанасия Петровича. И Слава его уважает…
— Степан Кузьмич, забирай парня. Только я думаю, что скоро, очень даже скоро придется товарищу Ознобишину перебираться к нам в Малоархангельск.
17
Это было как подъем на вершину горы.
Такое ощущение осталось у Славы Ознобишина, да и не у него одного, после уездной комсомольской конференции.
Он выступал на конференции дважды, Шабунин, вызвав Славу к себе накануне, прямо сказал ему: «Ты побольше, побольше выступай, покажи себя молодежи».
Когда работа конференции шла к концу, в зале появился Шабунин.
Все понимали, что секретарю укома Донцову пора с комсомольской работы уходить, он уже более полутора лет стоял во главе уездного комитета, а по тем быстродвижущимся временам это был громадный срок; кто говорил, что Донцов переходит в систему народного просвещения, кто — что едет продолжать образование, но главная причина заключалась в том, что Донцову шел уже двадцать третий год, он женился, какой он деятель молодежного движения с семейством…
Шабунин намеревался сказать, что Ознобишина рекомендует уездный комитет партии, но его имя выкрикнули в разных концах зала.
Выбрали Железнова, уравновешенного и серьезного парня. Шабунин намечал его в заместители Ознобишину, рассчитывая, что он будет сдерживать горячего Ознобишина; Никиту Ушакова, юношу, казавшегося интеллигентом, хотя во всем уезде не было более бедной крестьянской семьи, чем семья Ушакова; выбрали Колю Иванова, в преданности которого партии нельзя было усомниться, и выбрали Соснякова.
Пришел Шабунин и на первое заседание укома, но пленум укомола и без подсказки избрал именно тех, кого намечал уездный комитет партии.
— А теперь, — сказал Шабунин Славе после заседания укомола, — одна нога здесь, а другая там, отправляйся в Успенское. Сдавай дела и обратно. Теперь твое время не принадлежит тебе самому.
Быстрая поездка Славе была обеспечена: в Успенское ехал уездный военный комиссар.
О таком выезде, какой был у военкома, на конном дворе уездного исполкома, вероятно, и не мечтали: пара караковых рысаков и пролетка на мягких рессорах.
— Ну-с, молодой человек, — сказал военком, — доставлю вас туда и сюда в сохранности, но времени на все дела — один день!
Расстояние в сорок верст они пролетели, и всю дорогу военком распевал романс об отцветших хризантемах.
— На военную службу не хочешь? — один раз только за всю дорогу обратился военком к Ознобишину. — Избавлю от Малоархангельска в момент, откомандирую в военное училище…
Но Слава избавляться от Малоархангельска не хотел.
Военком остановил коней перед волисполкомом.
— Прошу.
Слава побежал домой, застал Веру Васильевну за стиркой.
— Как ты долго!
— Мамочка, всего на пару часов!
— Когда же кончится эта спешка?
— Уезжаю в Малоархангельск.
— Опять?
— Не опять, а насовсем.
— Как насовсем?
— Уезжаю туда работать!
— Как так? Ни посоветовавшись, ничего не взвесив…
— Мамочка, я подчиняюсь решению партии!
Не прошло и часа, как собрали заседание волкомола, следовало избрать секретаря вместо Славы. Он предпочел бы, конечно, чтобы его сменил Моисеев, но было очевидно, что Ознобишина сменит Сосняков, и Слава сам предложил избрать Соснякова секретарем волкомола.