Люди чокаются. Говорят разом. А больше всех орет и ликует сторож.
— Гордавадзе… Тот самый?.. — допытывается у юнца Костя.
— А как же! Тот самый, — отвечает юнец. — Так давайте же выпьем за мать, которая родила такого знатного сына!
— А я вашу маму знаю, — застенчиво говорит Костя.
— Да что ты? Я рад.
— Она красивая.
— Да что ты? Ну что ж, давайте выпьем за красоту.
Все согласились и выпили.
— Нет, — закричал сторож, — что ни говори, а наши женщины красивее, чем на твоих картинах! И где это ты увидел таких длинноногих?
— А я так ошушаю, — сказал Гордавадзе.
— Ну, а если он так ошушает? — заступился за художника Павел, пастух.
— А это правда, что вы были в Париже? — покраснев, спросил Костя. Он стал очень храбрым от выпитого вина.
— Ну, допустим, что был.
— И в Лувре вы были?
— А ты можешь себе представить, чтобы художник приехал в Париж и не побежал в Лувр?
— Так вы побежали, да?
— Натурально.
— А это правда, что Париж основан на перекрестке дороги ослов? Или это просто так Корбюзье написал? — приставал Костя.
И вдруг услышал шепот Натэлы:
— Все врешь!.. И про Лувр, и про то, и про се… Откуда ты это выкопал? Врешь. Все врешь!..
Костя не соизволил ответить ей. Он пожал плечами.
— Надо бы на охоту сходить, — потягивая вино, мечтательно говорит художник. — Поверите: еле дождался, когда приеду в Сванетию!
— На охоту? Меня, меня возьмите с собою, дядя Георг!.. За оруженосца.
— Ладно, Натэла. Мне нужен оруженосец.
И вдруг, оглянувшись, Костя увидел, что Гордавадзе наклонился к Жужуне и что-то шепчет ей.
Она сидела, поджав под себя худые длинные ноги, опустив ресницы, грациозная, розовая, весело-сдержанная.
— Дорогие гости! — лихо закричал юнец сторож, — Идемте. Я покажу вам сокровища.
Он держал в руках большой ржавый ключ. И Костя сразу узнал этот ключ: таким запирал, должно быть, свои подвалы Синяя Борода.
…Тихо, как будто нехотя, распахнулись двери подвала.
Кубки, кинжалы и зеркала в драгоценных оправах, серебряная и золотая рухлядь… Свет солнца пробрался во тьму кладовой. Под его лучами вспыхнули камни, блеснуло пыльное золото.
И все это — все эти сокровища — оберегал молодой и веселый сторож!
От кого?!
Как это — от кого?! От облаков. От зверья. И дэвов.
…И все это — и золотые блюда, и крошечный сердоликовый перстенек, и огромные рога тура — принесли люди в надежде, что в обмен на подарок им будет подарено счастье. Каждый, кто приходил, непременно оставлял здесь хоть что-нибудь.
«А я что оставлю?» — подумал Костя.
И он тихонько оторвал пуговицу от рубашки, — она все равно и так висела на ниточке. И загадал: «Пусть мама не сердится. И напишет письмо».
— Хватит музеев! — закричал Гордавадзе. — Танцевать, танцевать, танцевать! — и, подхватив Жужуну, поднял ее, закружил.
Тэтнульд тявкал и хватал художника за штаны, а юнец помирал со смеху. Косте было и весело и тревожно. Голова кружилась. Еще бы — за всю свою жизнь он не выпил столько вина!
И вдруг, взяв гитару и сев в траву, художник значительно и томно запел:
В крови горит огонь желанья, Душа тобой уязвлена, Лобзай меня: твои лобзанья Мне слаще мирра и вина.Он смотрел на Жужуну. И все это обращал к ней. К Жужуне. К его сестре!.. К сестре досточтимого брата Кости.
А она… Она как будто бы так и надо… Сидела и слушала, потупив глаза, опустив ресницы…
— Да что это вы такое поете?! — заорал Костя.
Сперва никто ничего не понял.
— Как это — что? Романс. Слова Пушкина, — ответил художник с достоинством.
— Вы пели «лобзай»! — вне себя орал Костя. — Вы думаете: если мне четырнадцать лет, так я не понимаю, не понимаю?..
— Да брось, — махнув на Костю рукой, посоветовал юный сторож.
— Рыцарь! — опрокидываясь в траву, захохотал Гордавадзе. — Мы думали, что он из Москвы! А он из средних веков.
Но Костя наскакивал на него как петух.
Юнец кричал:
— Да честное слово, он ничего! Ты напрасно подумал.
А больше всех шумел Гордавадзе — он хохотал.
— Нет, и представить нельзя, что этот Костя пробыл всего каких-нибудь несколько дней в Грузии! — сквозь смех бормотал художник.
— При чем тут Грузия?! Как вы смеете?.. Я ж не глухой! Вы думали, что если мне четырнадцать лет, четырнадцать лет…
И вдруг Павел, пастух, заступился за Костю:
— Он вправе. Он брат. Кто же заступится, если не брат?.. Честь женщины… Пусть наши девушки будут белее снега!