— Здравствуйте! — хором отвечают Жужуна и Костя.
И все трое молчат опять.
— Нам бы туфли… — раздумчиво говорит Жужуна.
— Какие?
— Хорошие.
— Ну что ж… Это можно. Мужские? Дамские?
— Для женщины… Ладно. Пусть будут дамские, — соглашается Костя.
Продавщица выбрасывает на прилавок несколько белых коробок. Выбрасывает и говорит Жужуне:
— Очень приличный ассортимент.
И на самом деле, ассортимент приличный: красные сандалии, тупоносые босоножки — вот белые, а вот зеленые и коричневые…
— Нет. Мне нужны нарядные. Лакированные, — хрипло говорит Костя.
— Нарядные стоят тридцать рублей и выше, — отвечает девушка с косами. — Потянешь?
— О цене разговора нет, — переводя дыхание, говорит Костя.
— Ну, а какие ты хочешь примерно? — спрашивает Жужуну девушка-продавщица.
— Он хочет красивые. Это не для меня. Это для братниной мамы. Она москвичка.
— А какой номер у твоей мамы? — растерянно спрашивает продавщица.
— Номер? — Костя задумывается.
— Знаете что? Мы купим. А если что не так — поменяем. Можно?
— Хорошо. Приедешь из Москвы — поменяешь. Подумаешь, три тысячи километров! Только не забудь сохрани чек.
Костя сражен.
Девушке становится жалко его.
— Да как же ты не знаешь, какая у твоей мамы нога?
— То есть как не знаю? Очень знаю: вот такая… — Он расставляет ладони. — Вот примерно такая… Точно. Такая!
— Тридцать шестой, — прикинув что-то, говорит девушка.
Вот они… Лакированные. Блестящие.
— Мне нужен каблук повыше, — авторитетно говорит Костя.
На прилавке появляется еще одна пара туфель — уж куда выше!
— Мне нужен каблук потоньше! — непримиримо говорит Костя.
Жаль, он не видит, как переглядываются Жужуна с учительницей: «Заботливый, мужчина в доме, мать уважает. Из поведения узнаешь человека».
Лакированная туфелька на высоком, тонком каблучке переходит к Жужуне, потом к учительнице. Она трет ее указательным пальцем, пробуя прочность кожи, чуть отставляя туфлю от глаз. Потом наклоняет голову и говорит:
— Покупай. Хорошие туфли.
…Вот они! У него в руках. Он их видел чуть не во сне… И на улицах… Такие же. Прекрасные. Распрекраснейшие. Блестящие. На каблучке. Волшебном. Тоненьком до того, что можно было свернуть себе ногу. И голову… И вот он их поглаживает пальцем… Туфли… Мамины… А чего особенного? Ничего такого. Заработал да и купил.
Их кладут в коробку. Коробку тщательно перевязывают. Ее вручают Косте. Он разжимает потный кулак: две десятки, четыре пятерки. Все!
Они уходят. Но Костя не верит себе. Он оглушен. Лакированные!.. Для мамы.
«Мне Костя прислал. Из Местии… Должно быть, слыхали? Столица Сванетии… Он чудило. Зачем мне такие нарядные туфли?»
«Я купил тебе туфли, мама. Ты такая красивая! А в лакированных будешь как королева».
…У туфель, конечно, бывает номер. Это ясно каждому. И пока девушка-продавщица не раздумала их обменять, Костя дает телеграмму Екатерине Федоровне:
«Телеграфируйте мамину ногу тчк Грузия Сванетия селение Калё тчк Маме ни слова тчк
Костя»
…Открыла посылку. Они лежали в коробке. Каждая была отдельно завернута в желтую гофрированную бумагу. Из такой бумаги делают чайные розы. И еще игрушки на елку. Они проклюнулись из яркой желтизны блестящими носиками…
Развернула… И вот уже они стоят на столе на высоких, тонких каблуках.
Она смотрит на них и говорит Богданову:
— Нет, вы только подумайте… Вот чудило! Когда это я носила туфли на каблуках?.. Как всегда, добродетелен до скуки, до невозможности!.. С первой, получки — туфли для мамы… Дайте-ка папиросу, Юра.
— Нина Сергеевна, — говорит он не то строго, не то умоляюще.
— Юра, отставить. — Но, поглядев на него, она вдруг сдается: — Ну ладно, ладно. — И принимается хохотать, откинув голову, сев на стол, обняв колени руками. — Нет, ну подумать только!.. Лакированные! Вершина прекрасного… Костя — личность дурного тона, так же, как, впрочем, и я. Но мне все же никогда бы не додуматься до лакированных. Зато я додумалась до Лунгстрема! Не так ли? Я вас не понимаю, Юра! Как вы могли это вынести? Черт знает что! Безвкусица. Ну, по совести: я была очень смешная?
— Еще бы! Я чуть не лопнул со смеха, Нина Сергеевна. Уж чего смешнее, когда твой друг умирает. Примерьте-ка лучше туфли.
— Видите ли, я никак не хотела понять, что мне пора закругляться.
Юра жестко покашлял и отошел к балконной двери. Он повернулся спиною к Нине Сергеевне.
Она живо глянула на него тем взглядом, который был для него пронзителен. И он бы оттаял, если бы не стоял к ней спиной.