Было вполне вероятно, что немецкие шпионы, окружавшие лабораторию Кипарисова, отметили мой двойной визит. Возможно, что они обратили внимание на мой второй приезд с громадными ящиками как раз в день взрыва. Нет ничего странного, что за мною и моим домом была установлена слежка. Вероятно, это делалось не особенно серьезно, так между прочими делами… Вскрытое письмо сразу открывало шпионам истинное положение вещей.
Из письма шпион мог узнать, что Кипарисов работает над изучением каких-то совершенно новых лучей. Некоторые фразы письма были очень многозначительны. Почтовый штемпель указывал ближайшую станцию железной дороги, а сам Кипарисов неоднократно упоминал слово «Пеньково», а также имя и фамилию моей тетки.
Я был в отчаянии и проклинал беспечность моего друга, да и свою собственную.
Полтора месяца прошли спокойно. Кипарисов по-прежнему часто писал мне; через несколько недель он заканчивал свои работы и собирался уезжать из «Пенькова» к одному старому революционеру, который должен был опять ввести его в партию.
Я совершенно успокоился.
Вдруг пришло письмо, которое снова повергло меня в полное отчаяние.
В этом письме Кипарисов совершенно беспечно писал, что с ним уже в течение нескольких дней работает молодой, энергичный и очень талантливый помощник по фамилии Гендсен. «Его отец швед, а мать русская, так что он говорит с небольшим акцентом», — эта фраза до сих пор стоит у меня перед глазами.
Кипарисов познакомился с ним во время поездки в Киев, где ему пришлось быть для покупки некоторых инструментов, материалов и реактивов.
Отчаяние овладело мною. Для меня было совершенно ясно, что Гендсен — немецкий шпион. Узнав адрес Кипарисова, он поджидал только удобного момента для того, чтобы завести с ним знакомство и втереться в доверие.
Я написал заявление в больницу и лечебницу о том, что я срочно уезжаю на две недели, так как получил телеграмму о смерти брата (он умер уже три года назад), наскоро собрал вещи и помчался на вокзал.
Я подъехал прямо к тетушкиному дому. Тетушка удивилась и, конечно, обрадовалась моему неожиданному приезду.
С большими затруднениями добрался я до «Пенькова».
— Как Ки… то-есть Медведев, как Николай Иванович, здоров? — были мои первые слова…
— Здоров. Только уж очень занят работой, так утомляется… Теперь у него есть помощник швед Гендсен — тоже симпатичный юноша. Вчера они ушли после обеда в лабораторию и просили их не беспокоить… А что ты так неожиданно приехал?
— Потом расскажу, тетушка.
Дверь была заперта на ключ.
— Работают, — промелькнула у меня мысль.
Я тихо постучался — ответа не было. Я постучал сильнее — все то же гробовое молчание.
Напрягая все свои силы, я пытался сломать дверь. Она трещала, начала поддаваться, еще одно усилие — и я ворвался в лабораторию.
Глазам моим представилась ужасная картина. Около стола сидел Кипарисов, его череп был разбит сзади страшным ударом топора. Видимо, смерть наступила почти мгновенно… Все приборы были разломаны, исковерканы, сделаны совершенно неузнаваемыми.
Я не мог выдержать ужасного зрелища, опустился на стул и зарыдал.
Прошло около часу, прежде чем я окончательно успокоился.
Я начал исследовать труп моего друга и убедился, что смерть наступила сутки тому назад. Если бы мы не сбились с дороги — я застал Кипарисова живым. Я проклинал зиму, везшего меня крестьянина, лошадей, волков и, главное, свою беспечность! Отчего я не приехал раньше!..
Мне представились последние минуты моего друга. Вот он наклонился над прибором, в его мозгу роятся новые, гениальные мысли. Он зовет своего помощника, а тот предательским ударом сзади убивает великого человека…
Моей первой мыслью было дать знать о несчастий уряднику и принять срочные меры к задержанию шпиона, но я вскоре раздумал.
Если полиция наведет справки о Медведеве, то может выясниться, кто на самом деле скрывался под этим псевдонимом, раскроется мое участие, и я могу очутиться под судом… Кипарисову это не поможет, да и шпион вряд ли будет пойман…