— В нашем братстве есть предание о юности патриарха Явакри, — неожиданно спокойным тоном сказал Гхатоткача, — он обладал неистощимой брахманской силой, однако боги не наделили его терпением. Он ушел из ашрама на берег Ганги и занялся умерщвлением плоти, ожидая быстрого прозрения. Истощив силы тела и духа, он приблизился не к Высоким полям, а к царству Ямы. Тогда отыскал его один мудрый риши и, усевшись рядом на берегу, начал горстями кидать песок в воды Ганги.
Явакри от удивления вышел из транса и спросил старика: «Зачем эти бесплодные усилия, о брахман? Или разум оставил тебя?» Риши ответил: «Я перегорожу Гангу насыпью, и будет удобный путь». «Но ведь это невозможно, — сказал Явакри, — займись тем, что тебе по силам». «Мои действия столь же лишены смысла, как и твои», — ответил старый риши. И тогда Явакри прозрел.
— А я еще нет, — отрезал Кумар. — Когда не спасают мудрые изречения и традиции, творит чудеса простая вера. Сейчас нужно чудо, а не ваши размышления о праведности. Мне верят, и я не изменю своему Пути…
Гхатоткача встал и посмотрел на Кумара снизу вверх с грустным сожалением, без злости или раздражения.
— Сейчас мы уйдем, — сказал наш предводитель, — ты, конечно, не пойдешь с нами, но разреши кому-нибудь из членов братства остаться с тобой. Вдруг тебе понадобится помощь.
Кумар устало кивнул: — Хорошо, пускай останется он, — черная рука указала на меня, — похоже, он умеет слушать лучше других.
Когда все наши ушли, я уселся напротив Кумара так же, как и он, прижавшись лопатками к прохладной колонне и, полуприкрыв глаза, погрузился в сладостно-дремотное состояние, полностью противоречащее всем событиям и настроениям этих тревожных дней. Откуда-то на опустевшем перекрестке появились две старухи в лохмотьях и принесли Кумару стопку ячменных лепешек, политых острым соусом, и глиняный кувшин молока. Поставив снедь рядом с ним, они с глубоким поклоном взяли прах от ног новоявленного аватара, а он смиренно благословил их, при этом не удержавшись от косого взгляда в мою сторону. Но я сделал вид, что продолжаю дремать, и открыл глаза, только когда почитательницы удалились. Кумар позвал меня разделить с ним нехитрую трапезу. Потом он снова погрузился в самосозерцание, которое к вечеру, когда сизые сумерки обступили храм, оттеснив и узкие вонючие улицы, и гомон толпы, сменилось неожиданно острой и деятельной работой ума. В пустом храме нашлось несколько глиняных светильников, заправленных маслом, и когда желтые светлячки возгорелись на полу вокруг циновки Кумара, к нам начали подходить люди, словно вылепляясь из темноты, такие же тихие, сумрачные, но с блеском в глазах и заботой в сердце. Они садились вокруг Кумара и говорили:
— Какой прок от дхармы, если она призывает человека расстаться с жизнью?
Он отвечал:
— Разбойники приходят в дом вайшьи и говорят: «Отдай нам корову». Любой вайшья, дабы спасти свою жизнь, отдаст корову, но если разбойники придут в дом кшатрия, преданного дхарме, и скажут: «Отдай коня», то кшатрий будет биться с ними — один против многих. Для него гордость важнее жизни. Если хоть один кшатрий испугается, то и про других подумают: их можно грабить без страха. Так от преданности дхарме одного человека зависит благополучие всех. Если бы каждый из вас был готов принести свою жизнь в жертву Панчале, то эта жертва потребовалась бы от немногих.
— Вайшья предназначен для земледелия, кшатрий — для битвы, а удел брахмана — молитвы и воздержание, — говорили ему, — а ты хочешь, чтобы вайшьи думали об управлении и защите царства. Разве не приведет это к смешению варн?
— Так будет, ибо предсказано. И не по моему слову, а по сущности Калиюги, — отвечал им Кумар. — Мужи производят потомство от разных женщин, так как узнать происхождение? Сокровенные сказания гласят, что о людях можно судить только по образу их действий. Пока человек не приобщился к знаниям и дхарме, он все равно что животное. Тот, кто не боится пролить кровь за своих близких, — кшатрий; кто ведет праведный образ жизни, — брахман. А ваши жрецы и разговоры о дхарме ведут, и очистительные обряды соблюдают, но истинного благочестия в них нет.
— Зачем смущаешь ты наш ум такими речами, если ваш вождь — сын Дхармы — предрек нам погибель? Зачем отравлять свои дни размышлениями о грядущем, если карму не изменить?
Кумар глубокомысленно кивнул головой:
— Если бы человек был подвластен себе самому, то никто бы не умирал и не ждал бед. Но смотрите — многие рождаются под одной и той же звездой, а сколь различны обретаемые ими плоды из-за превратности кармы. Одни стремятся обрести потомство, совершая жертвоприношение богам, а в результате на свет появляется тот, кому суждено опозорить семью. Те, у кого еды вдосталь, страдают болезнями желудка, другому валит богатство, хоть он и не прилагает усилий, а этот деятелен, да не достигает желаемого. Но в рождении, любви и смерти все люди уравниваются. Злодей, замышляющий недоброе, губит себя. Трусливый и алчный не избежит воздаяния.