«Мать весомее, чем земля, отец превыше небес.
— Кто друг умирающего?
— Его щедрость.
— Что, смиряя, не ведают печали?
— Гордыню.
— Что отринешь, и станет радостно?
— Вожделение.
— Что есть святыня для брахманов?
— Мудрость.
— Что равняет их с прочими?
— Они смертны.
— Что делает их нечистыми?
— Злые мысли.
— Что есть святыня для кшатриев?
— Доблесть.
— Что равняет их с прочими?
— Они подвержены страху.
— Что делает их нечестивыми?
— Отступничество.
— Когда человек все равно что мертв? Когда государство все равно что мертво?
— Бедный человек все равно что мертв. Государство без царя все равно что мертво.
— Какой человек обладает всеми благами?
— Тот, для кого нет различия между счастьем и горем, радостью и бедой, прошлым и будущим.
— Какова высочайшая дхарма в мире?
— Добросердечие есть высочайшая дхарма в мире».
— Я не знаю, — смущенно улыбнулся Юдхиштхира, — сколько времени продолжалась эта медленная пытка. Я черпал ответы, минуя сознание, из глубин своего разъятого горем сердца. И когда уже не было сил переносить боль и отчаяние, поток вопросов иссяк.
«Вы — странные существа, — сказал голос. — Даже самые мудрые из вас бывают то рассудительны и терпеливы, то тупы и суетны. Зачем твои братья, пренебрегая запретом, рвались к воде, словно хотели взять ее силой? Зачем вы, дваждырожденные, пытаетесь решать судьбу этой земли, обнажив мечи? Почему вы не можете ощутить могучее течение перемен? Ты, Юдхиштхира, должен заставить свое братство ответить на эти вопросы. Лишь тебе это может удастся».
Так говорил небожитель. А я молил его вернуть жизнь моим братьям. «Я не могу оживить их всех, — сказало божество. — Они сами погубили себя нетерпением и неосторожностью. Божественный закон запрещает вмешиваться в карму людей. Все, что происходит с вами — плод ваших собственных деяний, но я оживлю для тебя одного из твоих братьев». И тогда я сказал: «Пусть оживет смуглый, широкогрудый, с пылающим взором Накула». «Но почему Накула? — вновь зазвучал нетелесный голос в моем сознании, — ведь сердцем ты больше всего тяготеешь к Бхимасене, а надежда твоя на победу в войне — доблесть Арджуны. Так зачем оживлять сводного брата, уступающего по силе и Бхиме, и Арджуне?» И тогда я ответил: «У Кунти остался один сын, а у Мадри, безвременно погибшей на погребальном костре моего отца, теперь не осталось потомства. Так пусть возродится один из ее рода. Добросердечие есть высочайшая дхарма дваждырожденного, а не трезвый расчет о пользе, доступный любому».
И тогда небожитель сказал: «Ты выдержал последнее испытание». И оживил всех моих братьев.
Видя его благосклонность к нам, я отважился спросить его: «Кто ты, непобедимый? Может быть, ты — один из праведников, взятых на небо за добродетель? Может быть, ты — владетель молний, предводитель богов Индра или сам трехглазый Шива? Может быть, в нас воплощены частицы твоей небесной души?»
«Я один из тех, кого вы назвали Хранителями мира. Но наши имена вам ничего не скажут, да и какая разница, как называть силы, приходящие на вашу землю с разных кругов Вселенной. Верхние поля закрыты для тех, кто ведет войну. Сосредоточь свои помыслы на делах земли, добейся плодов, и для тебя будет открыто небо. Сегодня я пришел к тебе, чтобы, подвергнув испытанию, решить, достойны ли вы поддержки. Ты выдержал его, в твоем сердце нет зла».
— Все-таки хорошо, что я проявил поспешность и непослушание, устремившись за водой, — рассмеялся Накула. — Если бы бог заставил отвечать на вопросы меня, то наши тела так и остались бы на берегу заповедного озера.
— Не будем омрачать пир рассуждениями о вещах, находящихся за пределами нашего понимания, — сказал Юдхиштхира.
Вновь меж рядами гостей побежали слуги с кувшинами вина, музыканты пробудили задремавшие струны. И мы почти забыли о встающей на нашем пути черной тени. Но ненадолго…
Пир продолжался своим чередом. И тогда кто-то из нас задал Сатьяки вопрос, который, не сомневаюсь, волновал всех присутствующих в зале: «Когда придет войско ядавов?»
— Мы и сами можем сражаться, — сказал Митра, ни к кому особенно не обращаясь. — Но если то, что я слышал об армии Хастинапура — правда, то каждому из нас придется отрубить по сотне вражеских голов прежде, чем силы сравняются. А я не уверен, что, скажем, Муни не утомится махать мечом. К тому же, он вообще не любит убивать, да и не он один. Панчалийцы спят в уютном, безопасно-привычном мраке своих незрячих сердец и вытащить их оттуда будет не легче, чем моллюска из раковины.