— Может быть, царь куру не знает о нас, или делает вид, что не знает, в угоду Дурьодхане. Что толку негодовать, — терпеливо объяснял он нам.
— Как же мы пробьемся сквозь заслон Дурьодханы? — спросил Митра, — похоже здесь все говорят и делают только то, что угодно ему, даже когда его имя не называется.
Наш брахман степенно кивнул:
— Трусость и подлость ведут подданных по намеченной властелином дороге не хуже, чем долг и слепая преданность. Боюсь, что все, кто не принял сторону Кауравов, либо ушли из города либо погибли.
— А как же патриархи? — почти разом воскликнули мы с Митрой.
Брахман пожал плечами:
— Я уже давно не видел ни Бхишму, ни Видуру, ни Дрону. Они почти не выходят из своих дворцов, спрятанных в цитадели.
— А может быть, никаких патриархов уже нет, а от имени Высокой сабхи с братством говорит Дурьодхана? — предположил Митра.
— Дурьодхана тоже дваждырожденный, имеющий понятие о чести и достоинстве, — ответил брахман, — нас не бросили в темницу и не убили. Это говорит о многом. Думаю, властелины колеблются. Если нам удастся обратить на себя внимание знати, то Дурьодхане придется принять посольство и допустить к патриархам.
— Или поддаться соблазну и все-таки заточить нас, — добавил Митра.
— Может, нам удастся использовать прислужников Духшасаны с их причудливым чувством долга, — предположил я, — неужели мы не сможем обратить жадность и страх сановника в свою пользу?
Митра удивленно взглянул на меня и радостно засмеялся:
— Муни прав. Когда правитель сам не дорожит законом, то, помимо рабской покорности, получает и предательство. Прошу вашего позволения поговорить с придворным наедине. Я не буду сулить ему золота, но расскажу о силе Пандавов. О том, что война неизбежна, им твердит сам Дурьодхана. Я пообещаю ему только одно — сохранить жизнь, когда Пандавы войдут в Хастинапур. Просто заменю один страх другим, открою надежду и потребую платы.
Я с удивлением смотрел на моего друга. Все-таки Хастинапур успел нас многому научить. Неужели коварство и страх стали неизбежным оружием Калиюги? Как легко мы перенимаем его у самых низких и презренных врагов. Митра не слышал моих сомнений, его глаза горели радостным возбуждением. Почти не дыша, он смотрел на брахмана, ожидая его одобрения. Наш брахман надолго задумался, глядя на пурпурные тени, бегающие по каменным стенкам очага. Наверное, он пытался прозреть кармические последствия наших деяний и мыслей. А может быть, просто размышлял о том, как быстро забываются законы братства дваждырожденных среди его последних учеников. Наконец, брахман вздохнул и перевел взгляд с огня на меня и Митру. В его взгляде были боль и усталость.
— Дхарма, попирающая справедливость, становится преступлением, — тихо сказал он обращаясь к Митре, — ты зовешь нас на путь, далекий от праведной стези. Страх породит страх, ложь породит ложь, и все это вернется к нам. Но бездействие таит в себе еще большую опасность. Я не могу предвидеть плоды, которые принесет твой поступок, но так или иначе, собирать их придется именно нам.
В глазах Митры загорелся радостный огонь: — Может ли искупление испугать того, кто следует по пути долга? — воскликнул он.
Брахман кивнул:
— Делай, как решил. Велика мудрость Юдхиштхиры, пославшего со мной молодых дваждырожденных. Может быть, вы лучше чувствуете поток, захвативший эту землю, и ваш путь приведет к цели. Но какой ценой? — тихо добавил он.
Вряд ли Митра услышал это. Он спешил переодеться в парадные одежды. В этот раз мой друг вышел через главные ворота и отправился к цитадели, даже не замечая привычного конвоя.
Через некоторое время у наших ворот остановилась золоченая колесница, и тот же самый сановник, что встречал нас во дворце в первый день, провозгласил, что завтра мы можем предстать перед Кауравами во время вечернего пира. Время ожидания кончилось.
На другой день нам с Митрой пришлось пережить мучительные часы облачения в придворные одежды, изукрашенные золотым шитьем и жемчугами. Брахман достал нам два ремня с тяжелыми пряжками в виде свернувшихся змей — талисманы от посылов злой воли. Митра настоял, чтобы по обычаю хастинапурцев мы нацепили на шеи тяжелые золотые цепи, создающие у меня ощущение чужих рук, сомкнувшихся на горле. Мечей мы решили не брать, но пристегнули к ремням изящные ножны с кинжалами.
Когда обряд одевания был закончен, из бронзового зеркала на меня смотрел молодой придворный в дорогом облачении с недоуменным вопросом в глазах: «Зачем все это нужно?» Но, несмотря на все ухищрения, я должен был признать, что облик нашего брахмана, оставшегося в своей неизменной шкуре леопарда, все равно внушал куда больше священного трепета и почтения, чем наши украшения. И тут вдруг Митра начал проявлять признаки беспокойства: