Теперь, лежа в объятиях Прийи, я постигал уже не любовь, а нечто большее — взаимопроникновение мужского и женского начал, гармонию сопереживания.
Убаюканный собственными мыслями, я уснул и увидел прекрасную женщину с полной, округлой грудью и крутыми бедрами, плотной белой шеей и налитыми алыми губами. Сверкая страшной своей красотой, она вытянулась, обнаженная, на ложе, застланном пурпуром. Но увидев меня, встала, не стыдясь своей наготы, и поднесла мне почетное питье и воду для омовения ног А я был таким усталым и измученным, что ни о чем не спрашивал и ничему не удивлялся, подчиняясь горячей заботливой силе, истекающей из ее круглых, крепких рук. «Вкуси блаженства со мной! — шептали тугие красные губы. — Не стоит хранить верность тем, кто, предав долг царя, покинул своих подданных в Хастинапуре и ушел скитаться на тринадцать лет. Как можно идти за полководцами, которые, имея войско, бросают двух юношей в пасть врагу, а сами ждут в безопасности?» Горячие губы шепчут у меня над ухом страшные истины, и у меня нет сил и воли отстраниться, уйти, закрыть свой слух. «Вы обречены. Пандавы скроются, благодаря силе брахмы, а вы — простые кшатрии, сгорите в битве. Оставайся здесь… я спрячу… я укрою тебя…» Руки обвивают как лианы, как змеи, стягивая тугие кольца вокруг моего тела. Глаза — темные омуты, из которых нет возврата…
Я рванулся на поверхность и, открыв глаза, оказался в сияющей утренним светом комнате. Легкий ветерок колыхал занавеси на окнах. В воздухе стоял нежный запах благовоний. Рядом со мной спала, разметавшись во сне, прекрасная танцовщица. Спала или делала вид? Я помотал головой, стараясь отогнать майю сновидений. Огненная сила ушла из ножен моей плоти, залитая женской прохладной брахмой.
Нет, эта нежная девушка не имела никакого отношения к кошмару, который посетил меня во тьме. Я сам, только я виноват в том, что в дебрях моего разума гнездятся сомнения в Пандавах, подленький страх смерти, отступившие, но не уничтоженные звериные страсти. А я-то вчера смотрел на обнаженное тело Прийи и пыжился от гордости! Вот и получил. Сквозь размягченные доспехи брахмы проникла чужая дивная и страшная майя, сотканная невидимыми врагами. В изнеможении я откинулся обратно на мягкое покрывало и закрыл глаза, стараясь за прозрачным туманом сна обрести возможность начать день заново.
— Муни, милый, вставай.
Я с трудом открыл глаза и увидел склонившееся надо мной лицо Прийи. Ее руки, как белый венок, покоились на моих плечах. Кожа пахла лотосом.
— Тебе пора совершать утреннее омовение и читать свои священные мантры.
Я не мог и не очень хотел объяснять Прийе смысл утренних и вечерних упражнений в сосредоточении и созерцании. Она все равно бы не поняла. Проше оказалось сослаться на священный обряд, который должен совершать дваждырожденный для освобождения своей души. Это она легко приняла. Я вновь искупался и, вернувшись к ложу, растянулся на покрывале, приятно холодившем тело. Там я и отдался расслаблению, созерцая хорошенькое личико танцовщицы, сияние солнца в окне и вдыхая аромат свежей гирлянды цветов, которую Прийя повесила себе на голую грудь. Девушка уселась напротив меня, скрестив ноги и озабоченно нахмурив лоб.
— Я долго мучилась, не зная, что лучше: будить или не будить. — щебетала она. — Если не разбужу, ты рассердишься на меня за то, что я не позволила тебе выполнить благочестивые упражнения. Если разбужу, ты можешь рассердиться, что не берегла твой сон.
— Ну, и какой же ты сделала выбор?
— Даже опасаясь навлечь на себя твой гнев, я решила сделать то, что принесет тебе пользу. Ведь ты говорил — внутренняя сущность важнее, чем телесная оболочка…
— О, эта телесная оболочка! — воскликнул я, едва сдерживаясь, чтобы не увлечь это чистое гибкое тело на смятое ложе. — Расскажи мне лучше, что ты знаешь о властителях Хастинапура.
Прийя с готовностью заговорила о властителях и их делах, по крайней мере о тех, которые составляли главную тему песен чаранов и сплетен домохозяек. Дхритараштру она сама видела всего несколько раз в жизни, но считала добрым и мудрым.