— А что, еще где-то в мире есть безопасность? — безучастно спросил я. Мысли, стреноженные усталостью, тяжело шевелились в моей голове.
— Худа не будет показать тебе мадров, — сказал наставник в ответ на мои мысли, — Много разных миров создали люди на этой земле. Из деревенской хижины много не увидишь… Но и дворцы Хастинапура тоже не центр мира.
— А что центр?
— Бог.
— Бог хижин — это каменный идол в храме, которого обливают молоком и засыпают цветами, дабы снискать его расположение.
Крипа терпеливо улыбнулся:
— Очевидно, тебя не очень-то утешает сейчас и Бог мудрецов.
— Да, боги как-то отдалились от меня, пока я погружался в водоворот людей.
— Но в чем же еще являет себя Бог, как не в этом водовороте страданий и устремлений? Свет высшей силы никуда не исчез, просто затуманился твой взор. Чему поклоняются под именем Шивы в храмах Хастинапура? Кого почитают, называя Атманом, Абсолютом, Брахмой? Для нас все имена богов и богинь есть лишь атрибуты одного великого Установителя. «Единое называется мудрецами по-разному», — так гласят Сокровенные сказания.
— Если божественная сила являет себя и в Пандавах и Кауравах, то как я могу решить, на чьей стороне сражаться? — сказал я и сам чуть не задохнулся от ужаса перед произнесенным. Ведь сомнения в истинности пути Пандавов граничили в моем сознании с изменой богам. А Крипа даже не поморщился.
— Неужели ты, Муни, думаешь, что первым пошатнулся под бременем открывшегося знания? Новорожденный приходит в мир, плача. Ты видишь новый свет, но он режет тебе глаза и ты кричишь от боли. И этот свет и эта боль — явление божественной силы. Мудрый, постигая мир, принимает на себя и его страдания. Без этого нет вмещения… Но мы знаем и немало способов смягчить боль души. По счастью, мы неподалеку от одного из мест отмеченных особым присутствием божественной силы — это поле Курукшетра. Чараны поют, что даже пыль, взметаемая ветром на поле Куру, способна повести любого завзятого грешника высочайшим путем. Кто поселится на Курукшетре, тот никогда не узнает печали. Я бы и сам с радостью покинул стезю служения, чтобы придаться паломничеству к тиртхам. Если открыть свое сердце и просто брести по этой земле, то плод веры созреет сам.
Крипа говорил, кони шли плавной рысью. Вечерний ветер остужал разгоряченное лицо, унося последние обрывки мыслей.
— Вон перед нами тиртха — Врата Якшини. Дальше можно только пешком… Придется привязать коней здесь, — сказал Крипа.
Мы остановились и спешились. Пробитая в колючей траве тропа вела прямо к каменному изваянию. Наверное, когда-то это была фигура женщины-якшини, одной из обитательниц темных лесных дебрей и поднебесного пространства. (Простые люди боялись и почитали якшей так же, как таинственных нагов — змей, владевших подземным царством.) Ветер времени не пощадил ее лица, превратив его в ровную пористую глыбу. Только по изгибу талии и длинной шее еще можно было угадать пленительный образ хранительницы этих мест. Крипа склонился перед изваянием.
— Это начало священной земли. — серьезно сказал он мне. — Помолись, чтобы успокоить чувства, и ступай за мной.
Я застыл в молчании перед древним изваянием, пытаясь ощутить непостижимую для слуха мелодию вдохновения, вложенную резчиком в охранительницу ночных дорог. Мрак сгущался, пушистыми прядями свисал с кустов и деревьев. Звенели ночные насекомые. Шуршал теплый песок под ногами. Я то ли молился, то ли погружался в безмятежный сон.
Страха я не ощущал. В озаренных светом и набитых придворными залах Хастинапура я подвергался куда большей опасности, чем на этом безлюдном поле под черным небом.
Крипа дотронулся до моего плеча, возвращая к реальности.
— Там, впереди, нас ждут пруды Рамы, — сказал он мне. — Пока окончательно не стемнело, мы должны добраться до них. Я пошел вслед за Учителем. Под ногами шуршала сухая трава, почти невидимая в серо-голубом сумраке, что подобно морскому приливу поднимался из лощин. Ночь струилась на огромное поле, наполняя его чашу невесомым мраком. Вдруг последняя стрела бога солнца прорвала завесу тьмы. И в этой вспышке я увидел всю равнину обагренной кровью. Целое озеро крови плескалось предо мной, горький запах смерти запечатал мои ноздри. Я застыл, не в силах противостоять жуткой майе. Это продолжалось одно мгновение. Тучи вновь сошлись. Туман на поле стал просто туманом. Ветер, настоенный на травах, потерял привкус смерти. Сердце снова забилось ровно в такт шагам. Лишь где-то в самом потаенном уголке сознания еще шевелилась тревога-предчувствие, но и ее комариный писк скоро затих, когда мы достигли прудов Рамы.