В этот момент в комнату, где мы ожидали, легкой походкой вошел Накула в богатых одеждах принца мадров. Мы встали и почтительно поклонились ему. Но он приветствовал нас как равных и, кажется, даже смущался своих одеяний, пояснив, что должен считаться с местными обычаями и вкусом своего дяди. После короткого обмена учтивыми словами он обратился прямо ко мне:
— Муни, ты пойдешь к царю мадров один, поэтому тебе надлежит знать, что, несмотря на благостный внешний вид и некоторую простоту обращения, он сможет разглядеть цвет твоих мыслей и почувствовать кислый привкус лжи в речах. Поэтому будь правдив и бесстрашен. В то же время, достославный царь многие десятилетия избегал близкого соприкосновения с Высокой сабхой, отдавая все силы служению на благо своего народа. Вмещая в себя стремления и беды своих подданных, он отчасти и сам стал одним из них. Поэтому прежде, чем ты войдешь в зал приемов, я расскажу тебе одну легенду.
Молодой брахман по имени Атри пришел на праздник к царю Вайнье, владеющему небольшим царством неподалеку от Хастинапура. Во время обряда возлияния масла в священный огонь, Атри начал громко воздавать хвалу Вайнье, называя его великим, вседержавным, хозяином жизни и смерти. Такие неимоверные восхваления оскорбили слух главного царского жреца Гаутамы, руководившего обрядом жертвоприношения. Он потребовал, чтобы самозванец умерил пыл восхвалений, подобающих лишь царю богов Индре. Меж старым и молодым жрецами завязался спор. Атри утверждал, что именно Вайнья достоин славы вершителей судеб. Ну, и кто, Муни, оказался прав?
— Вне сомнений, Гаутама, — ответил я.
Накула рассмеялся и покачал головой. — Все остальные жрецы и царские сановники поддержали никому неизвестного Атри. От расположения царя зависело их благополучие, а с богом Инд рой никто из них в своей жизни не общался. Сам Вайнья куда более благосклонно внимал восхвалениям Атри, чем туманным рассуждениям Гаутамы о вселенских законах и иерархии богов. С точки зрения простых людей истиной может быть только то, что ведет к их пользе, поэтому в спорах о величии царя прав тот, кто превозносит царя.
— Но тогда Вайнья окажется окруженным льстецами и пройдохами, не способными вовремя дать нужный совет, — осмелился возразить я, — значит, его царство долго не устоит.
— Конечно, это истина для любого дваждырожденного, — терпеливо кивнул Накула, — но Гаутаме от этого не легче. Он впал в немилость. Атри занял его место. Даже когда рухнет царство, Вайнья так и не поймет, что причиной этому был он сам.
— Я все понял, — сказал я Накуле, — Шалья останется довольным беседой со мной. Я не буду вмешиваться в карму царей и государств.
Накула удовлетворенно улыбнулся и, велев моим друзьям подождать, повел меня в зал приемов.
Несмотря на роскошное одеяние, сам царь Шалья был больше похож на рачительного хозяина постоялого двора, чем на грозного властелина. Весь его облик наводил на мысль о неспешных застольях в кругу семьи. Впрочем, для человека, давно пережившего расцвет своей силы, он обладал необычайной живостью движений и остротой взгляда, что, как ни странно, вполне гармонировало с его тучным телом и медлительной плавной речью.
Я вспомнил, что по рассказам, слышанным мною в Панчале, царь мадров до сих пор остается искуснейшим колесничим бойцом и знатоком лошадей.
Как обычный пастух, он целыми днями объезжал свои стада, осматривал сотни тысяч коров, метил молодняк, узнавал у пастухов о приросте и отеле. По вечерам Шалья от души предавался развлечениям вместе с искусными в танцах и музыке пастухами и собственными воинами, кружился в танце с нарядно одетыми пастушками и хмельной, окруженный толпой женщин, щедро одаривал красавиц браслетами, кольцами и кусками тканей. Жадный до развлечений, он мог неделями не слезать с седла, забыв о дворце и гареме, если того требовали его стада.
И еще, что-то теплилось в его лице, делавшее схожим с Накулой и Сахадевой. Еще бы, он ведь приходился им дядей. Впрочем, схожесть была не родственная. Опрятная одежда, лукавый блеск в глазах, чуть простоватая речь, — все это было майей, скрывавшей истинную силу властителя, как пепел — алые угли. «Он же — дваждырожденный!» — вдруг пронеслось у меня в сознании. Сам Шалья в этот момент сердечно, как сына, обнимал Накулу. Вдруг он повернулся и уставился на меня глубокими, как омуты, глазами. Что-то блеснуло там в темноте, словно тонкое тело рыбы вырвалось из толщи воды на солнечный свет. Вырвалось, вспыхнуло и погасло. На меня вновь смотрел простоватый, располневший, добродушный хозяин царства. Его благодушный взгляд и переливчатая речь окутали меня тонкой сетью. И вся дальнейшая наша беседа протекала так, как будто Накулы здесь больше не было.