Тысячелетия легли между мною и сияющим мигом пробуждения. Давно обратились в прах тела тех, кто сгорел в яростной схватке за трон Хастинапура, да и сами башни великого города давно осыпались прахом. Даже боги поменяли свои имена и лики. А я все помню ту ночь — светоносные глаза Латы, стрекот насекомых в траве, одуряющий запах сосновой коры. И стоит лишь одной капле этих воспоминаний выплеснуться из потайных глубин бессмертной сущности на сияющую поверхность сегодняшнего дня, как неутоленная жажда любви вновь бросает меня в море живущих прорезать толпу, вглядываясь в лица, чтобы по блеску глаз, по искре брахмы, пробудившейся среди серой майи повседневных мыслей и чувств, вдруг узнать, почуять зерно духа, некогда сиявшее в груди моей Латы.
Утром я проснулся от легкого треска костра и веселого напева Латы: «Вот этот свет, лучший из многих, восстал на востоке из мрака, делая все различимым. Пусть сейчас дочери неба, ярко сверкая, создадут путь для людей! Стоят на востоке яркие зори, движутся вновь, неизменного цвета, бесформенный мрак отгоняя своими сияя телами. О, дочери неба, ярко блистая, даруйте нам богатство потомства, о богини! Пробужденные вашим светом с мягкого ложа, да будем мы обладателями прекрасного сына!»
Впервые этот древний гимн показался мне живым и своевременным.
От земли исходил пряный, тягучий аромат. Новые силы бродили, кипели, искали выхода в моем возродившемся теле. Я знал, что в наших силах пересечь эти бескрайние джунгли, пробиться к Ганге и вернуться, несмотря ни на что, к нашим друзьям в Панчалу. То, что многие дни казалось мне слепым ударом судьбы, теперь предстало благодеянием. И я осторожно молил богов, чтобы наше с Латой вынужденное уединение продлилось подольше.
Прошло еще несколько дней, прежде чем мы вышли, наконец, из-под сени столетних лесов на залитые солнцем равнины. Двигаться стало труднее. Травы были настолько высокими, что в иных местах в них не было заметно даже слонов. Иногда мы вспугивали легких антилоп. А над водоемами, встречающимися у нас на пути, поднимались, как столбы дыма, стаи кричащих птиц. Жизнь дарила нам только радость.
Но это продолжалось недолго. Однажды под вечер мы вышли из пелены леса на дорогу и увидели у обочины одинокий костер. Тогда, непроизвольно взявшись за руки, мы оглянулись на джунгли, подарившие нам столько прекрасных дней, и пошли к людям.
У огня за трапезой сидели несколько мужчин и женщин. Рядом спокойно жевали свою жвачку огромные круторогие волы, выпряженные на ночь из воза. Крестьяне возвращались с городского базара, где они продавали нехитрые плоды земли. Я приветствовал их низким поклоном и спросил, можно ли нам разделить тепло их очага. Лица крестьян были просты, как и их сердца. В них не чувствовалось ни коварства ни предательства. Лишь опасливое любопытство читалось в их глазах, но я знал, что оно легко проходит за душевным ночным разговором. Здесь нашлось и несколько лепешек, вкус которых превосходил все, испробованное мной в Хастинапуре.
Я сидел среди крестьян, скрестив ноги, и вел неторопливую беседу, а Лата прилегла рядом, прижавшись к моему плечу. Она дремала, пока я рассказывал о борьбе царей, походах и пирах, о горных твердынях Хранителей мира. В дыму сияли восторгом глаза моих слушателей, в чьих умах все сказанное мной превращалось в волшебную легенду, вселяющую мечту и надежду. Я знал, что через несколько дней могучее течение обыденной жизни унесет из их памяти подробности деяний тех, кто решает судьбы этой земли. Но каждый человек имеет право хоть на время вырваться из круга предначертанной жизни.
Потом разговор угас сам собой, как и костер. Лата уже крепко спала, убаюканная нашей беседой. Холодные звезды висели на черном небе. Свежестью и одиночеством веяло от далеких синих ледников. Лата стонала во сне, сжимая горячей влажной ладонью мою руку. Шевелились печально изогнутые губы. С кем говорила она там, за гранью сна? Я пытался воплотиться в ее мысли, но оказался не в силах пробиться за плотную завесу, окутавшую глубины сердца моей подруги. Я вновь ощутил, что она отдаляется от меня, и проклял неумолимое время, оборвавшее путь постижения, начатый в ашраме. Я не мог последовать за Латой в тот мир, где вела она свою беспощадную непостижимую борьбу. Но, по крайней мере, я уже мог действовать на этом поле земного мира, единственном открытом для меня. Здесь я мог защитить Лату. И она сама сказала, что готова идти по моему пути.