— Да, я вижу, ты преуспел за несколько месяцев, — сказал я, подумав о том, что сам в крестьянских лохмотьях выгляжу смиренным нищим.
Аджа не уловил легкой насмешки, скрывающейся в моих словах и совершенно серьезно закивал головой.
— Мой долг повелел мне взять на себя ответственность за руководство этой общиной. Кто, если не я, укажет живущим здесь путь к добродетели.
Я присел на мягкую циновку у ног Латы и увидел, что в ее глазах сияют искорки смеха. Когда Аджа вместе с женой отправился на кухню позаботиться о трапезе, она поведала мне, как попала в дом к Адже.
— Как только твоя фигура скрылась среди хижин, он случайно зашел в манговую рощу, возвращаясь со своих полей. Тогда я не знала, что это твой друг, но он был ласков и обходителен и пригласил меня в свой дом, сказав, что мы можем подождать тебя там. Я так устала от дороги и зноя, что согласилась. Но я знала, что ты будешь беспокоиться и решила остаться в доме, подождать тебя.
Я улыбнулся:
— Никто и не беспокоился. Я просто собирался перебить массу народа в этой деревне, чтобы вернуть свою утраченную богиню.
— Ну, конечно, когда я теперь умытая и нарядная, ты вновь повторяешь свои сладкие речи, — поддразнила меня Лата, — а до этого был равнодушен, как вайшья к своей жене.
— Поскольку я сам из крестьян, то подобным отношением только подчеркивал степень нашей близости и доверия. Ты не против, если мы все-таки останемся здесь?
Лата полуприкрыла глаза и потянулась.
— Здесь так уютно. В конце концов, каждый мужчина за пределами братства должен пройти второй ашрам домохозяина. Это — корень всех ступеней жизни. Я немного поговорила с его женой и, знаешь, даже позавидовала ей. Все заботы ограничены домом. Муж — кормилец и опора. Если он доволен, то какое ей дело до всех царей и небожителей. Это вполне согласуется с дхармой.
— А ты никогда не хотела бросить скитаться по воле патриархов и завести свой дом? — осторожно спросил я.
Лата не успела ответить, потому что в комнату вошел Аджа и, смущенно избегая смотреть нам в глаза, пригласил за трапезу. Мы не заставили себя долго упрашивать, потому что более месяца вынуждены были довольствоваться пищей, достойной аскетов. У меня чуть голова не закружилась, когда я увидел горки риса на банановых листьях, щедро смазанные маслом пышные лепешки, овощи, сваренные со специями. У Аджи нашлось и вкусное вино, позволившее нам с Латой забыть о расстоянии, отделяющем нас от Кампильи. Аджа тоже расслабился и, усевшись поудобнее на подушке, занимал нас беседой, не обращая внимания на жену, целиком поглощенную заботой о том, чтобы ее гости попробовали все кушанья. За все время трапезы она ни разу не подняла на меня глаза.
— Ты знаешь, Муни, — говорил Аджа, — в этой жизни тоже есть свой сокровенный смысл. С быстротой стрелы пролетают наслаждения и ласки, но остаются дети, которым можно передать эту землю. Дхарма земледельца не ниже дхармы кшатрия.
— …И дваждырожденного, обладающего брахмой? — добавил я.
— Какие мы брахманы? — возразил Аджа. — Уже тогда было ясно, что нас готовят к войне и, значит, рано или поздно мы забудем молитвы и обагрим свои мечи кровью. Поэтому я и ушел. Знаешь, как трудно было привыкать. Мне все снились ночные костры нашего лагеря, золотое кольцо брахмы, объединяющее сердца. Как я завидовал вам, оставшимся в единении братства.
— Джанаки погиб в горах месяц назад, — сказал я, — Митру я тоже потерял там.
Аджа тихо ахнул. Я отвернулся от него. Перед моим внутренним взором предстали лица братьев, собравшихся вокруг костра. Блики алого света скользили по их спокойным лицам и внимательным глазам. Где они сейчас? Мне вдруг захотелось встать с циновки и, ни слова ни говоря, отправиться в путь.
Аджа пригубил вина из кубка и откашлялся:
— Хочешь, Муни, я покажу тебе свои поля?
Я согласился из вежливости. Омыв руки в медной чаше и надев одежды, которые предложил мне Аджа, я отправился с ним осматривать сокровища, которым не угрожают ни вор ни время.
Солнце уже клонилось к закату, и прохладный ветерок с далекой Ганги делал жару уже не такой нестерпимой.
— На этих полях у меня трудятся крестьяне, пришедшие из соседних деревень, — со степенным достоинством, присущем дваждырожденному, пояснял Аджа. — Времена сейчас трудные, так что они готовы наниматься за ежедневную пищу. Бывали случаи, когда родители отдавали мне своих подросших дочерей в служанки даром, лишь бы не видеть, как они страдают от голода. Ты не думай, Муни, я обо всех забочусь.
Я смотрел на осанистого Аджу в ореоле какой-то новой силы и гордости, и в новом облике представала предо мной его потаенная сущность. Потеряв братство, он смог обрести какой-то иной смысл своего существования, может быть, даже более древний и глубокий, чем те огни, к которым устремлялись мы.