Накула пожал плечами:
— Дурьодхана очень силен, для него помощь Магадхи не столь уж жизненно необходима. После победы над Пандавами, буде она случится, он станет еще сильнее и может захотеть поглотить Магадху. Никакие доводы здравого смысла не предотвратят тогда всеобщего кровопролития. Пандавы же больше заняты мыслями о возрождении былого величия Высокой сабхи. Им не нужны новые завоевания. Значит, Юдхиштхира, севший на трон Хастинапура, намного больше устраивает Магадху, чем нынешние правители.
— Жаль, что другие цари не располагают мудростью нашего нового союзника, — вздохнул Митра.
— Многие так ненавидят Пандавов, что готовы сжечь свои народы в костре войны, лишь бы не признать главенство Юдхиштхиры. — печально признал Накула. — Тем ни менее, новость о союзе с Магадхой не может не вызвать радость в Кампилье.
Мы спешили в Панчалу навстречу неизвестной судьбе, но теперь сила и радость наполняли мое сердце. Первым человеком, показавшим мне, что такое жизнь в Брахме, был мой Учитель. Я поверил рассказам о братстве дваждырожденных потому, что встретил того, кто сам просто и ясно шел по пути, о котором я слышал раньше только в песнях чаранов. Но как же далеки были откровения ашрама от всего, что составляло кровь и плоть окружающего меня беспощадного мира. Именно он начал казаться мне реальным, а все свидетельства о Братстве были сотканы из прозрачных волокон возвышенных мечтаний.
В Двараке Кришна и Арджуна потрясли нас с Митрой властностью и силой духовного пыла, но наш внутренний взор не достигал тех вершин, на которых пребывали души властелинов. В стране матсьев, уже войдя в круг приближенных Пандавов, мы опять питали свою веру в Братство легендами да собственным воображением.
Лишь в лагере у стен Кампильи мы явно ощутили всепоглощающее счастье слияния сердечных аур, восторг взаимопроникновения. Окунувшись в поток брахмы, мы поняли, что только законы Братства соответствовали сокровенной сущности человека, только путь духовного восхождения разрывал пелену майи и давал истинную цель жизни. Оторвавшись от круга дваждырожденных в Панчале, от животворного костра слившихся сердец, мудрых разговоров и нежных песен, мы уже не могли считать нормальным мир, в котором царила жестокость и ненависть. Не легенда или святая мечта, а жизнью оплаченный опыт воплотил в нас великую цель Братства, и отказаться от нее было так же невозможно, как стереть собственную память или выпустить кровь из своих жил.
Нас встретили в столице панчалов как великих героев. Чараны уже успели сложить песнь о прекрасной апсаре в горном храме и новом восхождении Арджуны на небо Индры. Диадема, которую он теперь носил не снимая (откуда она появилась я не знаю) вызывала восхищение и благоговейные споры. Говорили, что ее он получил в дар от небожителей, как и великолепные серьги, бросающие радужные блики на его могучую шею и чуть впалые щеки. Мы-то знали, что эти драгоценности он обрел еще в годы изгнания. Но, возможно, они действительно были даром небожителей. Так что никто не пытался переубеждать людей, которые тысячами вышли на валы, окружающие Кампилью, для восторженных приветствий.
Я уже несколько месяцев не видел жителей Панчалы, и мне показалось, что за это время они переродились. Неужели этих кричащих и жестикулирующих людей, полных какой-то бесшабашной решимости, Кумар тщетно пытался пробудить к действию?
Впрочем, времени предаваться этим размышлениям у меня почти не оставалось. Мы проехали через город и спешились перед резными дверьми дворца Друпады. Сам царь панчалов вышел к нам навстречу вместе с могучим сыном Дхриштадьюмной и двумя царевнами — вечнопрекрасной Драупади и почти научившейся улыбаться Шикхандини. Рядом с правителем стояли Юдхиштхира, Бхимасена, Арджуна и Сахадева. Они поочередно обняли Накулу, благосклонно приветствовали Лату и нас с Митрой, а также всех кшатриев, оставшихся в седлах у внешней ограды дворца. Дальше во дворце мы с Митрой угодили в объятия Абхиманью и других молодых дваждырожденных из тех, кого ветры войны еще не успели вынести из нашего общего гнезда.
Я словно купался в сияющем потоке всеобщего воодушевления. На моих плечах благоухала гирлянда из свежесорванных цветов. Такие же гирлянды были возложены на сияющего от гордости Митру и смущенно улыбающуюся Лату. Рядом со мной шел Абхиманью, по-прежнему могучий и подвижный, но, кажется, отбросивший щит своей всегдашней замкнутости. Он отчасти объяснил мне настроение, охватившее горожан в последние месяцы: