Самозваный царь Джаласандха стоял в своей колеснице гордо выпрямив спину и презрительно озирал пешие ряды напротив.
— Это же мои пастухи и земледельцы, — громко крикнул он Бхимасене, — кто тебе сказал, что они умеют сражаться? Разве дхарма не повелевает им подчиняться господину? Это вы, Пандавы, допустили смешение варн. Оно вас и погубит.
И Джаласандха громко захохотал. В этом смехе смешались гнев, гордость, наслаждение убийством, но не было в нем ни радости, ни снисхождения.
— Смейся, пока можешь, — грозно ответил Бхимасена, — так же будут хохотать гиены, пожирая твое мясо на поле боя.
Две колесницы рванулись навстречу друг другу в молниях солнечных бликов. Несколько мгновений потребовалось Бхимасене, чтобы поразить стрелами длинногривых коней царской колесницы. Соблюдая дхарму кшатрия, он тоже оставил повозку и сошелся с противником в поединке на мечах. Страшным синим племенем полыхнул клинок дваждырожденного, входя в золоченые доспехи, словно в свежее масло. С коротким вскриком рухнул на землю неудавшийся царь Магадхи. Могучие руки в сверкающих браслетах скребли землю. Тело властелина жаждало жизни.
Помутившимися в смертной истоме глазами смотрел Джаласандха, как бегут навстречу кшатриям крестьяне с длинными копьями, как падают, падают его воины. Несколько раз судорожно дернувшись, затихло тело того, кто почитал себя великим завоевателем. Так Бхимасена сделал для Джаятсены даже больше, чем требует долг союзника, — избавил его от соперника.
Теперь последний царь магадхов ликовал и клялся именами богов, что щедро вознаградит всех крестьян, проливавших кровь за его трон. Может быть, он бы и выполнил свои обещания, если б не пал на том же самом поле всего через несколько дней от руки одного из союзников своего брата.
Все новые отряды вступали в битву. Людской поток менял русло, закручивался в водовороты, бился в плотины щитов, разнося их в клочья. Где-то в стороне, истошно трубя, рушились громады слонов. Человеческая волна приближалась к нашей шеренге, и сияющими бликами на ее гребне были обнаженные мечи. Мы пошли навстречу. Знамена Арджуны и Бхимасены развевались за частоколами копий, но мы явственно ощущали их присутствие.
Нас становилось все больше. Мы текли, как песок, уже ничего не видя из-за спин и шлемов шедших впереди. Мы с Кумаром вели свои отряды, полагаясь только на общий поток и нарастающий шум битвы. Теперь уже ничего нельзя было изменить. Наша мудрость, наше воинское искусство потеряли смысл. Единственное, на что можно было уповать, — сила этого потока. Кто создавал его: воля Арджуны, преданность близнецов, порыв сотен дваждырожденных, мчащихся по воле Юдхиштхиры на колесницах или бредущих в пешем строю? Мы. Наши воля, ярость и вера текли, подобно струе жертвенного масла, на великий алтарь Курукшетры.
Сгустками пламени предстали моему внутреннему взору Бхишма и Дрона, Дурьодхана и Юдхиштхира. И над всем над этим с новой, недостижимой ранее ясностью я вдруг ощутил присутствие великой силы. Все эти огни брахмы (а я бы с ними и в них) сливались в один сияющий костер — «Уноситель жертв», великий Агни, разящее и творящее пламя конца юги.
А разве Царь справедливости не черпал силы в безграничной вере и преданности Митры Кумара? Это моя брахма вместе с брахмой сотен других дваждырожденных текла в его сердце широким потоком. Мы сами создавали его, и он нес нас вперед, придавая силы каждому воину.
Так что же вело нас?
Не к золоту и лотосооким рабыням рвались мы — дваждырожденные, питая мечи кровью своих братьев. Мы прорубали, прожигали, проламывали своими телами путь в будущее. Еще неоформившееся, невоплотившееся даже в слова мечты, оно влекло нас с безотчетной решимостью, уподобив стае саранчи, перелетным птицам, рыбам, идущим на нерест.
Но что же тогда вело наших врагов?
«Акшаукини магадхов погибает!» Этот крик бросил меня в самую гущу боя. Где-то у самой кромки поля свежие войска Кауравов окружили крестьянское ополчение. Теперь и до меня докатился неслышный зов, полный муки и мольбы, рвущейся из ощетинившегося копьями ежа, не успевшего прорваться к спасительному лесу. Там был Аджа, там были последние воины Магадхи, сражавшиеся в окружении. Повинуясь их зову, мы с Кумаром повернули свой отряд.
Какое счастье, что Крипа наделил меня клинком дваждырожденных. Другой бы давно зазубрился или сломался от таких ударов… Сознание целиком перелилось в лезвие меча, который двигался теперь с быстротой мысли. Тело же стало невесомым шлейфом, несущимся за пылающей кометой… Лишь удары сердца да ровный ритм дыхания каким-то необъяснимым образом сохраняли связь моего внутреннего существа с телесной оболочкой. Я ясно помню пронзительное ощущение свободы и радости, охватившее меня. В сознании разливался ровный нетелесный свет, словно открылись тайные двери, о которых так часто твердили риши, искушенные в йоге и сосредоточении. Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ДОСТИГ ПРОЗРЕНИЯ. И в то же время какая-то часть сознания, еще нерастворившегося в сияющих волнах, продолжала осознавать происходящее. Я наслаждался безупречностью своих действий, пытаясь насколько возможно продлить момент отрешенности от своего тела. Ведь возврат к страху или ожесточению вновь делал меня уязвимым для оружия врагов. Так вот почему смеются дваждырожденные ратхины, бросаясь в огонь битвы! Не обретают ли они здесь плод тысячи жертвоприношений и молитв?