Падает враг с расколотым шлемом. Проламывается панцирь. Узкой тугой струей бьет кровь. Что кричит тот человек под ногами? Новый удар. Падает напрочь отрубленная рука. Вместо человека на моем пути кричащий комок боли. Тут уже хватит толчка щитом. Кто следующий? Расходятся! В глазах ужас. Кто напугал их? Может быть, за моей спиной вздыбилась черная тень ракшаса? Невольно оглядываюсь. Там только мои воины, идущие по пятам. Как мало нас осталось! В их глазах тот же ужас. Они смотрят на меня. Я несу страх. Я перестал быть дваждырожденным, возможно, и человеком, но сейчас это хорошо. Пусть никто не встает на моем пути! Я спешу к Адже.
Рядом рубится Кумар. Что стало с моим другом? Невидящие глаза мечут пламя. Зубы ощерены в зверином оскале. Он тоже спешит на немой зов… Как мы не любили Аджу, смеясь над его леностью и трусостью! Может, еще успеем оправдаться, вновь возродить золотой поток меж нашими сердцами…
Но вот последний напор. Враги расступились. Горстка оставшихся в живых воинов Магадхи бредет нам навстречу. Они уже за пределом горя и радости. Кумар стоит над чьим-то телом. Ну еще бы, кожаные доспехи — какая на них надежда! Глаза Аджи уже закатились. Что там говорит Кумар? Кумар! Он не слышит тебя! Ему уже все равно, успели ли мы спасти остальных. До следующего воплощения он даже не узнает, чем закончилась эта битва. Мы унесем это тело в лагерь. Ему-то мы успеем сложить погребальный костер. Кому достанутся теперь его любимые поля?
— Пошли, Кумар…
И потекли дни, похожие один на другой бесконечной тяжелой работой воина. Мы вновь и вновь сходились с врагами, рубились долго, терпеливо, с обреченным упорством. Мои южане несли потери, но хранили приверженность долгу.
Через многие воплощения пронес мой Атман колкое мрачное ощущение страха. Я видел длинные пики конницы Пятиречья, молочные бивни слонов, бешено крутящиеся колеса боевых повозок. Несколько раз в самых жарких участках сражения я видел знамя с изображением пальмы и сияющих звезд. Это могучерукий Бхишма, похожий на полуденное солнце, окруженное сотнями жгучих лучей, метал страшные стрелы, закрывая нашим войскам дорогу к победе. Преисполненный великой доблести и верный обетам, патриарх останавливал победный напор панчалов и ядавов. Способный переносить удары любого оружия, окутанный невидимым панцирем брахмы, старец обращал в бегство даже опытных ратхинов. За его колесницей вновь сплачивались ряды тригартов и гандхаров, мадров и куру. С возрожденной надеждой следовали они за знаменем Дурьодханы, на котором был изображен царь змей — великий Наг. Сияющие зрачки его вселяли ужас во всех, на кого падал взгляд немигающих бездонных глаз.
Но каждый раз, когда подавались назад доблестные панчалийцы или высокие духом ядавы, мчалась навстречу врагам белоконная колесница под знаменем обезьяны. Подобно дымно-знаменному огню, прожигал дорогу в рядах куру носящий небесную диадему Арджуна. Носорогом, попавшим в болотную трясину, ревел его несравненный лук. Стрелы, выпущенные из Гандивы, пробивали панцири и щиты, а пробив цель, почти по оперение уходили в землю, шипя как змеи.
Ни одна из сторон не могла взять верх. Каждый день множил число убитых, превращая битву в бессмысленное побоище.
И все это время входило в мое сознание явственное ощущение слепой, неведомой мне силы. Казалось, будто огромный медведь ворочался в берлоге в северных горах. Мохнатая первобытная сила пробудилась, не ведая ни жалости, ни памяти, ни сомнений. Что было источником этой кровожадной воли? Да и был ли источник, отдельный от нее самой? Невидимый монстр, порожденный дремучим прошлым человечества, вдруг поднялся из земли, разинул пасть и кинулся на охоту за живой плотью, воплотившись в тела и разум тысяч неосознающих этого людей. Я понял, что ракшасы вошли в наш мир, и слугами их стали не отдельные люди. Пандавы и Кауравы безоговорочно верили в правоту своего дела, а ракшасы следовали за теми и другими, мгновенно воплощаясь в тех, кто отвернулся от света разума и духа, отдавшись во власть звериных инстинктов. Слуги тьмы появлялись там, где гасла брахма, где ночь входила в сердца. Они — порождение иного мира, влекомые лишь запахом ненависти и крови.