Настоящий враг одинокого путника в долгой дороге — это плохие воспоминания. Черные страницы жизни, потревоженные холодным ветром с моря, начинали перелистываться в еще не закрытом томе прошлого. Очередном, но ещё слишком свежем, чтобы захлопнуться и отправиться к остальным. На ту полку, где помещалось едва ли бесценное собрание наживного опыта. Когда-то, казалось так давно, родина молодого рыцаря, стонала и взывала к детям своим о помощи. Была война, жестокая и беспощадная, и молодой воин не задумываясь одел отцовские вороненые доспехи, взял в руки меч и, запахнувшись в плащ с фамильным гербом, покинул дом, где остался с некоторых пор совсем один. А ведь вдрызг расколотая чаша так недавно была столь полна. В залах поместья шумели голоса братьев, сестер, устраивались балы, пышные приемы…
Они схлестнулись с отрядом заранийцев на отмелях Бегуна. Была жестокая битва. Ройгар дрался как лев… Звон стали еще отдавался в ушах, когда он, шатаясь от голода, брел по тракту где-то там, где встречались широкие дороги ведущие из империи. Шаарон оставался в осаде и пробиться к обреченному городу не светило. Поэтому рыцарь брел назад, туда, где еще собиралось с силами феларское войско, чтобы снова броситься в бой. Он мечтал прогнать тех воронов, что терзали его земли, мечом и молитвой пробиваясь сквозь вражеские полчища!
Как же всё замечательно начиналось. Над головой реяли стяги, ревели рога. Они неслись лавиной вперед, но враг тоже был силен и не уступал числом… Ройгар тяжело вздохнул и поторопил коня.
По пустующему тракту брела одинокая тень в черных латах, грязном плаще, со спутавшимися волосами. Холодный ветер пробирал до костей. В разоренной, сожженной дотла деревне, где рыцарь собирался переночевать, к своему счастью отыскав чудом уцелевший на отшибе дом, он вдруг услышал детский плач. Маленькая девочка не могла выбраться из-под крыши рухнувшей пристройки. Рыцарь бросился на зов и даже сам не понял откуда у него взялись силы скинуть привалившую ребенка балку.
Она вырывалась, отталкивала его руку в латной перчатке и плакала, плакала… Те лохмотья, что были одеты на ней, с трудом можно было назвать одеждой. Она дрожала всем телом, как осенний лист на пронизывающем ветру. Воин скинул рукавицу и протянул к ней оголенную руку. Она не оттолкнула, а лишь всхлипывала, сжавшись в комочек на холодной земле и испуганно глядя на него. Девочка была легкой как пушинка, когда он поднял и прижал ребенка к груди.
Когда он шел по опустевшей деревне, в его сознании творилось что-то непонятное. Стыд рвал душу на части. Когда они проезжали через деревню до этого, в глазах приветствовавших жителей было столько надежды и радости. Они не сомневались в победе и даже не собирались бежать, хотя коннетабль настаивал.
Рыцари не смогли защитить, но черт возьми того, кто упрекнул бы их в трусости! Они не отступили даже тогда, когда все было потеряно.
Вспорхнули вороны, испуганные его приближением, оставив тела убитых крестьян. Раздался тоскливый волчий вой где-то вдалеке. Рыцарь замер в сиянии догорающих развалин. Левая рука прижала голову ребенка к плечу, чтобы девочка не видела творившегося вокруг, а правая выхватила меч. Пока он дышит, этот ребенок останется жив. И тем больше горечи стало на душе, потому что фраза имела в тот момент прямое значение. Проклятье! Он даже не годился ей в отцы, скорее в старшие братья!
В уцелевшем доме он уложил ее на кровать, укутав в одеяло. Завесил окна, чтобы мародеры не заприметили огонь от камина, который рыцарь не без труда разжег и все подбрасывал дров, натаскав из поленницы. Девочка дрожала всем телом, не смотря на то, что в помещении становилось уже нестерпимо жарко. Набрав в колодце воды он без устали грел ее на огне и давал пить ребенку.
Поиски провианта оказались тщетны — в разоренной деревне не осталось и крошки хлеба. Девочка очень хотела есть и смотрела на своего спасителя мутными, голодными глазками. Наконец, она согрелась и уснула. А рыцарь всю ночь не сомкнул глаз, слушая волчий вой за окном. Он потерял счет времени, сидя на стуле перед дверью и сжимая покоящийся на коленях меч. Рыцарь не знал день или ночь на дворе. Часы для него растягивались в бесконечную серую мглу голодной усталости. Ройгар очень надеялся, что ей станет лучше. Она так крепко спала. Но вскоре жар снова подступил, безжалостно терзая слабое тельце. Он не отходил от нее, слушая стоны и бессвязный бред, прикладывал тряпку смоченную в холодной воде к ее горячему лбу.