Все притихшие как овцы, хмельные, нелепые в выходных платьях…
В открытую входную дверь заглянул напарник Занозина Саша Карапетян, зашел и огляделся. Квартира Ивановых была отделана в стиле, который он про себя назвал «мавританским», — блестела крашенная золотом резная рама от огромного зеркала, внутренние двери были оклеены пленкой с какими-то золотыми коронами, кругом виднелись полукруглые ниши и тяжелые тканные золотом шторы. Он вертел головой, страшно заинтригованный — надо же, в простой советской многоэтажке…
— В лифте что-нибудь интересное нашли? — прервал его раздумья Занозин.
— Толком ничего. Какой-то небольшой осколок темного стекла под спиной у жертвы. Изъяли на всякий случай, хотя чует мое сердце — пустышка это…
Уборщица, должно быть, плохо веником прошлась нынче утром. По закону подлости, вот увидишь, так и окажется.
— У Киры Губиной что-нибудь пропало?
— Супруг утверждает, что обычно она носила с собой пару тысяч рублей и около пятисот долларов.
Сейчас денег в сумочке нет. И серьги с бриллиантами исчезли из ушей.
"Интересно, — подумал Занозин. — А цепочка на лодыжке осталась — недешевая, между прочим…
Серьги надо объявить в розыск украденных вещей".
— Отпечатки?
— Отпечатки? В лифте? Хорошая шутка… С сумочки что-то сняли, но… ты меня знаешь, я зануда и пессимист, думаю, что на сумочке обнаружатся только пальчики Киры Губиной.
— Ладно, не каркай. Я поболее тебя пессимист, так что не задавайся.
Пока Занозин мало что понимал и предположений никаких не строил — информации для составления версий было явно недостаточно. Надо будет сегодня пораньше наведаться в контору господина Губина — он у нас, оказывается, почти олигарх. «А в логове олигарха наверняка попадется что-нибудь интересное — не может быть, чтобы не попалось». Хотя Занозин только что назвал себя пессимистом, сейчас он настраивался на удачу. Без этого работать просто нельзя.
Губин сидел за рабочим столом в своем президентском отсеке и смотрел перед собой. Вот и наступила та эпоха «после нее», которой он всегда боялся.
Было пять утра. Губин приехал сюда прямо от Таи — не смог отправиться домой и лечь там спать.
Он не стал зажигать огня и так и сидел в тоскливых серых сумерках. Губин поднял голову и в напротив висевшем зеркале увидел свое лицо — светло-серое пятно с дырками глаз. Вся картинка в зеркале оказалась выдержана в разных оттенках серого. В глубине за его серым лицом сгущались темно-серые тени, на сером лице черной полоской темнел рот Гладкий светлый череп — остатки волос терялись в тенях.
«Вурдалак…» — подумал Губин и неожиданно испытал удовольствие от вида жуткого лица в зеркале.
Глупо, но, наверное, дело было в том, что в вурдалачьем лице было что-то стильное, оно было насыщено какой-то особой странной выразительностью. Или просто это лицо отвлекло его на секунду от мыслей — от какой-то каши утилитарных и горестных мыслей.
"Сыну надо позвонить, сообщить — как ему сказать? Я должен, никому не перепоручишь… И мама пока ничего не знает. Выяснить насчет кладбища…
Фотография Киры нужна крупная… Поминки — в «Метрополе» или… Боже мой, как все ужасно и, главное, — непоправимо. До изумления непоправимо — вот что ужаснее всего, вот во что невозможно поверить". Он смотрел в пустоту и не мог объять умом произошедшее. Почему все так устроено: что-то происходит — и ничего изменить, повернуть вспять уже нельзя? Он вспомнил мечущуюся Таю — она хоть и в сильном подпитии, но просекла и пыталась задать безответный вопрос, который можно бесконечно обращать к небесам: «Как это убита? Что значит „убита“? Она еще полчаса назад была здесь…» Полчаса назад была — а теперь нет. Остается только совершить целый ряд действий, которых от вас ждут люди.
Действий бессмысленных, малопонятных — организовать похороны, поминки через девять и сорок дней, хлопотать о памятнике и так далее.
«Кира, прости. Ты должна простить, ты бы поняла… Я всегда любил тебя, ты же знаешь. Прости, теперь прости…» — твердил он мысленно.
…Однажды в летний пасмурный день — в тот год их молодости лето было холодным, неприветливым — они добирались в летний домик. Час для дачников был неурочным, предвечерним, и дорога, ведущая от станции к их поселку через поле и лес, была совершенно пустынной. Лил дождь, серые тяжелые облака висели низко, рассеивая по полю незаметный свет. Кира шла впереди, он сзади видел ее джинсы в подтеках воды, ветровку с капюшоном. Когда она оборачивалась, он видел ее бледное лицо, светившееся в тусклом подоблачном свете сквозь нити дождя как перламутр, ярко-голубые глаза и насыщенного цвета темные пряди, прилипшие к щекам. Кругом не раздавалось никаких звуков, кроме шума дождя, ветра и колышущихся деревьев, что было необычно и создавало атмосферу тревожно-мистическую, таинственную. По обочинам дороги рядом с кромкой желтого песка (все краски в дождевом сумрачном свете обрели тусклую яркость) росли высокие и поникшие под тяжестью воды стебли иван-чая. Они прошли поле и вступили в лес — темнота усилилась, звуки стали отчетливее и тревожнее… Он нес годовалого сына под ветровкой, чтобы на него не попал дождь, — тот крепко спал в тепле и уюте. Дождь барабанил по его ветровке и капюшону, стекая с краев. Дорогу развезло, но Кира, обутая в кроссовки, спокойно шагала по грязи, нимало не заботясь о том, что ноги промокнут. Он старался ставить ноги след в след. До дачи было километра три — они долго шли молча в сумерках по расквасившейся дороге. Сын теплым комочком спал на груди Губина, и Кира шла впереди… В заброшенном домике будет холодно и промозгло — там печки нет, зато есть горячий чай, мягкие старые кресла и плед. Говорят, люди не понимают своего счастья, пока его не потеряют. Но он шел и понимал, что ничего лучше, чем это, быть не может…
Губину не хотелось выныривать из воспоминания — так там было хорошо, светло и покойно.
Ему пришло в голову, что надо пойти в комнату отдыха и привести себя в порядок — в шкафу он найдет и костюм, и свежие рубашки, и все что надо. И электрическую бритву. Успеется…
Кира была женщиной его жизни — как увидел ее в первый раз у доски с расписанием пар в полиграфическом, так и пропал. Двадцать пять лет он ни на кого не смотрел, холил ее, лелеял, пушинки сдувал, боготворил. Когда полгода назад Кира попала в автомобильную аварию, он впал в какой-то беспросветный ужас. Он не мог заставить себя заглянуть за эту черту — а что будет без нее?
Собственный интерес к Регине его поначалу даже испугал — такое ему в голову не приходило. И кроме того… не нужны были лишние заботы и хлопоты.
И все равно — проскользнуть мимо нее не удалось…
Губин, протрезвевший на следующий день после знаменательного матерного спектакля, устроенного для Регины, понял, что несколько перегнул палку.
Впрочем, переживать он не собирался — пару раз позвонил ей по делу, пару раз заглянул к ней в кабинет, но, встретив, мягко говоря, прохладный прием, решил наплевать и забыть. Но обнаружил, что почему-то не получается. Когда они с Региной сталкивались в издательском коридоре, скажем, шли с разных концов навстречу друг другу, у нее делалось такое лицо, что, кажется, дойдет до него, вцепится в горло и придушит на месте. Губин предпочитал быстро свернуть в какой-нибудь кабинет, чем сходиться с ней лицом к лицу. И с удивлением понимал, что его к ней дико тянет. Поэтому, когда они в конце концов помирились, он стал избегать ее — особенно избегал оставаться наедине.
А у нее в издательстве разладилось, она подыскивала другое место работы и на какой-то конторской вечеринке подошла к нему и в шутку спросила:
«Губин, возьмете меня к себе секретаршей?» Они сидели на низеньких пуфиках в каком-то маленьком кабинете, заставленном тарелками с объедками и бутылками с опивками. Сотрудники, которые еще недавно толклись здесь, как-то незаметно по одному растворились в пространстве. Он нетерпеливо ерзал, порываясь поскорей закончить разговор и уйти от нее, взгляд его то и дело ускользал от ее лица и тянулся к двери.