Пузырев привскочил.
-- Неужто?
-- Я говорю.
-- А ты пытался переехать?
-- Боязно.
-- Как же быть? Председатель нахмурился.
-- Да ты, Савостьян Потапыч, виноват. Взялся мост строить и водишь общество за нос.
Пузырев обиделся.
-- Что ты, Мирон Карпыч, я причем? Комсомольцы причиной.
Председатель отмахнулся.
-- Брось, Савостьян Потапыч. Загорелось тебе строить за Лягушиным, а места-то получше есть.
Пузырев тронул лошадь в объезд.
-- Не говори, Мирон Карпыч. Председатель удивленно вскричал:
-- Куда же ты?
Пузырев не ответил, а понукал Савраску.
Дорога наклонилась под гору, река выделилась на снегу синеватой полосой, поглотила навозную дорогу.
Пузырев подъехал к реке, спрыгнул с саней, окинул водную ширь, прислушался.
Вода напирала, лед в верхах трещал. Пузырев схватился за голову, взвыл:
-- Что же делать? Господи!
Глянул к мосту, увидел обломок балясины, вздохнул. "Зря не строил мост-то".
Оступился в рыхлый снег, сапог нырнул, но Савостьян успел метнуться на дорогу.
"Неужто вернуться?"
Но представил многолюдье Титовского базара, наступающий праздник, весенние работы, сезон кожевенного товара. В глазах вспыхнула жадность, метнулся к саням, вытащил кнут, погрузил кнутовище в воду, нащупал лед и обрадовался.
"Не подняло, кажись".
Вернулся к саням, оглядел завернутый в брезент товар, перекрестился, стал в сани. Но одолевала робость, задумался. "Не поехать ли на Никольский мост?.. Крюк большой, опоздаешь". Вновь перекрестился и задергал вожжами, занукал. Лошадь захлюпала по воде.
Лошадь погрузилась по брюхо, вода заблестела в санях, лизнула сапоги, брезент.
Глянул на противоположный берег -- он приближался. Заторопил лошадь. Но близко раздался треск, льдина поднялась щучьим носом. Лошадь (метнулась в сторону и нырнула. Сани -- за ней. Пузырев хотел прыгнуть на льдину, но запутался в вожжах, бултыхнулся в реку.
Председатель увидел с горы, повернул к реке, услышал выкрик:
-- Ай!
Увидел черную шапку на воде, лысую голову, угол саней...
Донеслось вторично:
-- Ай!
Но не успел на помощь. Льдина подмяла Пузырева, поглотила и угол саней.
МАЛАФЕЙ ПОМИНАЕТ.
Малафей почувствовал свободу, напился очищенной, завернул в мелочную, накупил баранок, перекинул связку через плечо и пошел улицей, заорал во всю глотку:
-- Отца поминаю, Пузырева!
Собаки взбудоражились от его крика, выскакивали из подворотень, катились к его ногам.
Он рвал с себя баранки, бросал в собак, выкрикивал:
-- Нате, поминайте Пузырева!
Собаки хватали баранки, замолкали, но на смену им катились другие, и Малафей бросал вновь.
Так он дошел до избы Килана. Тот увидел его, рад пьяному, позвал.
Малофей дернулся к нему, вскинул мутные глаза, прохрипел:
-- Отца поминаю, Пузырева!
Килан похвалил.
-- Хорошее дело, Малафей Савостьяныч. А у меня самогон удался,-- не самогон, а мед!
Малафей качнулся к дему, икнул.
-- Врешь?
-- Что мне врать? Выпей иди.
Вошли. Килан поставил бутылку. Малафей хлебнул и скривил губастое лицо, отодвинул стакан,
-- Гадость! Очищенная лучше.
Килан обиделся.
-- Что вы, Малафей Савостьяныч, хлебный самогон, а там вся дрянь, в очищенной-то.
Малафей стукнул по столу кулаком.
-- Врешь ты! Мошенники вы с Пузыревым!
Килан оторопел.
-- С каким это Пузыревым?
Малафей встал, качнулся к нему.
-- С отцом, с Савостьяном!
Килан всплеснул руками.
-- И не стыдно тебе! А говоришь -- поминаешь?
Малафей рванул с плеча остальную связку.
-- Поминаю! Вот они, полпуда раскидал! Килан усомнился.
-- Врешь! Кому?
Малафей швырнул сушки ло избе.
-- Собакам!
Килан не поверил. Малафей повторил. Шишковатое лицо Килана потемнело, двинулся на Малафея.
-- Врешь, негодяй! Малафей ударил себя в грудь.
-- Я -- вру?!
Килан взбеленился, толкнул его к двери.
-- Ты! Ты!
Малафей не устоял, открыл головою дверь и растянулся в сенях.
СКАЗКИ ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ЖИЗНЬ.
День праздничный, жаркий. Поле ровное, зеленое. На зелени чугунный обрубок. Болотовцы придвинулись к полю, пестрели цветной радугой.
В центре -- артельные. Тут и Катерина. Она вошла в артель, вложила доставшееся ей после раздела с братом имущество. Семенов отделился от артельных, подошел к трактору, осмотрел его деловито, плотно уселся на сиденье, сдвинул кепку на затылок, взялся за рулевое колесо, повернулся к людской пестроте. Пробасил:
-- Трогать?!
Митрий вскинул руку.