— Ха! Конечно! Мистики тут полно, а вот обычных драм жууутко не хватает.
— Ох, я готова к мистике, но только не к драме. Сидеть в автобусе с бывшей Артёма было не очень весело…
— Ага, и тот факт, что ты сожгла её дом, тоже не особо выручает в данной ситуации.
— Не подливай масла в огонь, Ник, — говорю я устало, с ноткой раздражения. — Ты ведь знаешь, что не специально.
Ника тут же становится серьёзной. Вся её минутная весёлость гаснет, будто её и не было.
— Конечно, знаю, Саш. Прости, я как всегда перегибаю. Я знаю, что это была не ты. То есть… это не ты решала.
Я делаю глубокий вдох, позволяя себе несколько секунд тишины, и напряжение внутри меня отпускает.
— Да нет, всё хорошо. Это та самая твоя черта, по которой я скучала.
Ника отвечает тёплой, уже без тени игры, улыбкой. И это правда. Я скучала. Из всех подруг на свете только Ника знает мою ведьминскую изнанку. Только от неё мне не нужно прятать Дару и таить всё, что случилось прошлым летом. Она знает всё.
Пауза между нами становится мягкой, не неловкой. Её прерывает Ника, переходя на будничный тон:
— Зайдёшь за мной завтра, перед тем как на праздник?
— Конечно, зайду.
Проводив Нику и уже закрыв за ней дверь, я, как всегда, задерживаюсь у старинного бабушкиного зеркала. Даже спустя время, оно колышет во мне нотки волнения, когда я смотрю в него. А в этот раз оно пугает меня сильнее, когда ловлю движение за спиной. В его глухой, потускневшей поверхности, прямо за моим отражением, вижу Дару.
Она стоит у двери в кладовую, и это не её обычная, тихая пассивность. Вся её поза — напряжение. Дара смотрит то на дверь, то на меня, указывая туда рукой.
— Ты хочешь зайти? — пытаюсь понять.
Открываю дверь. Впускаю в черноту узкую полосу света из коридора. Воздух пахнет сушёной полынью, пылью и старой бумагой. Оборачиваюсь к Даре. Она замерла на пороге, не пересекая его, а взгляд, обычно рассеянный, сейчас цепкий, острый — выхватывает детали в полутьме, скользит по стеллажам, заваленным склянками, свёртками, забытыми вещами.
Я знаю, бабушка не запрещает мне сюда заходить. Но Дара войти не может. Над косяком висит связка деревянных оберегов — крючковатые фигурки, вырезанные из корня. Я бы и не подумала, что в них есть сила, если бы не чувствовала её кожей — тихое, упругое поле, похожее на тёплую стеклянную стену. Дара чувствует его тоже. Она тянется, но не решается пройти.
— Что ты хочешь, чтобы я здесь нашла?
Мой вопрос, как всегда, повисает без ответа. Но Дара не отводит взгляда. Она будто хмурится и вдруг резко указывает вглубь кладовой, в самый угол позади меня. Там, на полу, под слоем забытья, лежит стопка потрёпанных тетрадей и книг, накрытая охапкой сушёных трав. Аккуратно сдвигаю травы на ближайшую полку и вытаскиваю всю кипу наружу, на полосу света. Пыль вздымается вихрями. Дара осматривает каждую обложку. Её внимание скользит, спотыкается и наконец замирает на одной — тёмно-коричневой, с потёртой, почти стёртой кожей. Она выглядит не просто старой. Она выглядит другой — будто время над ней работало иначе: не стирая, а уплотняя.
Я бережно снимаю верхние книги, освобождая ту, от которой Дара не отводит взгляда. Она смотрит на тетрадь, и её лицо теряет последние намёки на безразличие. Кажется, она вот-вот скажет что-то.
— Ты знаешь, чьё это? — спрашиваю тише.
Дара медленно кивает. Её взгляд мечется между мной и загадочной потрёпанной вещицей.
Беру тетрадь в руки, Дара заворожённо наблюдает. Аккуратно открываю первую страницу. Бумага плотная, шершавая, испещрённая поблёкшими чернилами, буквы угловатые, с непривычными росчерками. Читаю медленно, вникая в каждую линию:
«Сии строки обрящут пользу в жизни твоей. Ярина».
— Ярина? Кто это?
Дара поднимает на меня взгляд. И в этой пустоте, где обычно живёт лишь тихое любопытство или безразличие, сейчас — глубокая, бездонная печаль. Она знает. Знает так, как знают только те, кто помнит.
— Хочешь забрать её?
Дара кивает. Коротко, жадно. И в её молчаливом жесте столько надежды, что у меня сжимается горло.
В этот момент я слышу знакомые шаги. Дверь распахивается, и бабушка входит, впуская густой, морозный воздух. Он сталкивается с теплом, и на полу, среди разложенных мною книг, клубится белый туман, скрывая на пару секунд наше недавнее «преступление».
Я превращаюсь в статую, потому что в тот же миг понимаю, на что похож этот беспорядок. Что мы ворвались в чужое пространство и вытащили наружу чьи-то секреты.
Туман медленно тает, открывая сначала контуры, а потом и все подробности: беспорядок из книг, потрёпанную тетрадь в моих руках, открытую кладовую. На лице бабушки — чистейшее, безмолвное изумление. Но голос, когда он звучит, спокоен и даже слегка насмешлив, будто она делает замечание самой себе: