Артём на секунду отводит взгляд в потолок и начинает перечислять:
— У меня — тридцатого декабря. У тебя — двадцать третьего ноября. А у Ники… — его губы складываются в трубочку, вспоминая.
— Третьего сентября, мы созванивались втроем по видеосвязи, — уточняю я.
— Да уж. Только она-то не знает, когда у меня день рождения.
— Вот блин! Ты же не запретишь мне говорить об этом? Она будет в ярости, если узнает, что мы скрывали.
Артём с тихим смешком машет ладонью, как бы говоря: да говори уж, если хочешь.
— Главное, чтобы она не стала мне праздник устраивать. Иначе я перестану с ней общаться.
Я улыбаюсь его наивности. Перестать общаться с Никой? Этот живой фейерверк найдёт тебя даже в самой глухой тайге и заставит полюбить воздушные шарики. А если не заставит — будет подкалывать до ста лет.
За окном проплывают последние однообразные поля, и их сменяет частокол высоких, тёмных елей. Они встают по обе стороны дороги, как молчаливая стража, встречающая своих. В отражении на стекле, рядом со мной проявляется Дара. Её широкие голубые глаза жадно впитывают мелькающие стволы. Она кажется взволнованной — не тревожно, а как бывает, когда после долгой разлуки видишь что-то бесконечно родное.
Я наблюдаю за её отражением, за тем, как тени от проносящихся деревьев скользят по её лицу, и не могу сдержать улыбки.
На улице уже совсем темно, хоть и только половина девятого. Глубокая ночь чувствуется за окнами, когда автобус наконец вползает в Гриву. Он останавливается у Дома творчества на Главной, и оставшиеся пассажиры медленно тянутся к выходу. Юля, будто забыв о нашем присутствии, выскальзывает первой. Даже не взглянув, растворяется в темноте за дверью. Мы же не спешим, пропуская всех вперёд.
Медленно проходя по опустевшему салону к выходу, я разглядываю заледеневшее окно. Контур знакомой фигуры за стеклом заставляет сердце замереть. Катерина Петровна. Стоит под фонарём, неподвижная, и смотрит прямо на автобус, встречая дочь.
Только бы она меня не увидела, не узнала и не стала ничего говорить. Но меня бросает в жар от волнения. Дара тут же становится тревожной, её взгляд метается по фигурам, толпящимся у автобуса в промёрзлом свете фонарей.
Выходя из автобуса, я вижу из-за плеча Артёма, как Юля что-то шепчет матери. И, конечно, они говорят обо мне — в ту же секунду взгляд Петровны, цепкий и налитый холодной злобой, находит меня в тени. Я в ответ лишь слегка поднимаю подбородок. Так бы сейчас сделала бабушка. Не прятаться, а занять своё пространство. Молча.
К моему облегчению, Петровна не говорит мне ни слова. Она лишь демонстративно, с неприкрытой брезгливостью, подталкивает Юлю вперёд, прочь от остановки, подальше от нас.
— Всё нормально, — тихо роняет Артём. — Трезвая она не настолько отчаянная, чтобы начать скандал.
К счастью, им нужно на Кузнечную, поэтому нам не по пути. Мы же сворачиваем на Заповедную и медленно бредём по заснеженной улице. Воздух потихоньку начинает отпускать ледяную хватку тревоги.
— Удивительно, — вырывается у меня, когда я вижу настоящее море огней. В каждом окне — гирлянды, на крышах — светящиеся фигуры, а заборы увиты мерцающими лентами, будто вся Заповедная готовится не к Новому году, а к соревнованиям по украшательству домов.
— Ага, — Артём с лёгкой ухмылкой окидывает взглядом ряды домов. — В Гриве любят выделываться.
— И вправду, — я фыркаю, указывая на крышу одного из домов, где красуются огромные светящиеся сани, запряжённые парой оленей с горящими носами. — Выглядит так, будто они вот-вот сорвутся и умчатся в звёздное небо.
В конце улицы, у последнего дома, я наконец вижу бабушку. Стоит на крыльце, обняв себя за плечи, и её лицо, освещённое золотым светом из окна, такое счастливое, что от одного взгляда душа согревается изнутри.
— Встретимся позже? — тихо шепчет мне на ухо Артём, уже отступая к тропинке, ведущей к его дому напротив. Я киваю, не отрывая взгляда от бабушки.
Бегу по утоптанной снежной тропе, а она навстречу. И снова эти объятия, как полгода назад, но на этот раз в родной запах белого шалфея врезается зимний холод от нашей одежды.
— Ох и скучала я, Шурочка! — её голос звучит прямо над ухом.
— Я тоже, бабуль.
Я зарываюсь лицом в её плечо и едва сдерживаю глупую, щемящую слезу.
— Дедушку увидеть можно? — спрашиваю, уже вглядываясь в даль двора, к старому забору.
— Можно, только недолго, — отзывается бабушка, хлопая калиткой. — Мороз вон какой стоит! Замёрзнуть можно за два счёта.