Мысль обрываю, не договаривая даже про себя. Но бабушка ловит этот недосказанный вопрос в моих глазах и отвечает едва заметным кивком. Да. Именно так.
— Заодно с нашим старостой познакомишься, с дядей Мишей. Он у нас теперь деревней управляет, — заключает она, возвращаясь к деловому тону.
— Точно! — встревает Ника. — Помнишь, он на Ивана Купалу на баяне играл? Ну такой, с усами?
— Ага. Так он тоже будет?
— Будет, — подтверждает бабушка и тут же понижает голос до конспиративного шёпота, от которого по спине бегут мурашки. — Кстати, он-то мне и рассказал кое-что про прежнюю хозяйку твоей спутницы. — Она делает лёгкое движение подбородком в сторону стула — пустого для Ники.
Ника слегка сжимается, её взгляд скользит по спинке стула. А Дара теперь не обращает внимания на Нику — всё её внимание устремлено к бабушкиным губам.
— Его семья раньше на Кузнечной жила, по соседству с домом Анны и её отца, Еремея. Прадед его рассказывал… — Бабушка делает паузу, и в кухне повисает такая тишина, что слышно, как снежинки бьются о стекло. — Анна в лес ушла после. Когда и Еремея не стало, и самой Гривы. Подальше от людей. Да только люди к ней всё равно дорогу находили. Несли добро за помощь.
— Она им помогала? Ну… как ведьма? — голос звучит тише, чем хотелось бы. Ответ я знаю, но сейчас важно другое: бабушка может рассказать то, чего нет в сухих фактах. Чего я не видела сама.
— Помогала. Да не только. — Она отпивает чай, и этот бытовой звук кажется сейчас оглушительным.
— А что ещё?
— К ней и ведьмы разные приходили. Не только наши местные. — Бабушка бросает взгляд в окно, будто проверяет, не притаился ли кто под ним. За стеклом уже гуляет метель, огни соседних домов почти не видны. — Слышали тогда в лесу и видели… всякое.
— Всякое? — Ника не выдерживает. Её любопытство всегда сильнее страха.
— Крики нечеловеческие. Костры, от которых небо алым окрашивалось. Песни на языках, которых в наших краях не водилось. Поговаривают, у Ведьминого камня целые сборища устраивали. — Бабушка переводит взгляд на Дару. — Вот тогда-то мне и стало понятно, откуда Анна, отшельница, могла такие тайные ритуалы знать. Смогла создать настоящее чудо.
Я чувствую, как у меня слегка сводит челюсть. Видения. Пожар. Сила Сварога, льющаяся через Дару. И она. Анна. В темноте старого зеркала в лесной избушке. Её лицо — моё отражение.
— А Дара так и не заговорила? — Ника осторожно, будто боясь спугнуть, возвращает нас в настоящий вечер.
Я качаю головой, поджимая губы. Взгляд мой встречается с Дарой, и в её голубых глазах я вижу отражение собственной, уже непоколебимой уверенности. Она заговорит. Потому что мы пришли туда, где началось её молчание — здесь ему и конец.
Глава 4. Сестринство
Анна
Избу Алексей достроил перед самыми заморозками. Сруб плотный, печь сложил так, что одного полена хватает, чтобы до утра тепло держалось. Я ему говорю: «Не благодать ли это — такая избушка в глуши?» А он только топор поправляет в руках, смотрит на работу свою и молвит: «Будет тебе где силу копить. Людям потом отдавать».
Умный он. Понял, зачем я просила строить не у дороги, а в глухом лесу, у старой сосны. Тут и вода близёхонько, ключ из-под камня бьёт, и земля тихая. Не пустая — чувствую, как дремлют в ней старые духи, — но не суетливая. Не мешают.
Лошадей отпустила на волю, как и думала. Гривин жеребёнок, медногривый, дольше всех у ворот стоял, в сторону деревни смотрел. Потом фыркнул, тряхнул гривой — и за другими побежал, в чащу. Пусть бегают. Свободным и место найдётся.
Люди, конечно, скоро дорогу протопчут. Не для разговоров, нет. Вчера уже стучалась Матрёна, с покрасневшими глазами: ребёнок в лихорадке бьётся, знахарка руками разводит. Пошла, положила руку на лобик, прошептала то, что с вечера мне огонь нашептал. Сегодня на пороге горшочек с топлёным молоком стоял — без слов, без поклонов. Так — правильно. Так и должно быть.
Алексей раз в неделю приходит. Дров приволочёт, глянет, не течёт ли крыша. О деле говорит. То забор поправить надо, то дорожку к ключу. Ни разу не спросил: «Не страшно ли одной? Не тоскуешь ли?» Видит, что мне здесь — как рыбе в воде. Иногда сидим на брёвнышке у порога, молчим. Он — про своё думает, я — про своё.
Только вечерами, когда Стрибог затягивает свою нескончаемую песню, чувствую, как старые стены деревни во мне потихоньку рушатся. Не больно. Наоборот — просторно становится внутри. Будто место расчищаю для чего-то нового, что должно прийти. Или для кого-то.