Гера своею мольбой; и над Троею носится гибель»…
***
Фатих первым понял, что умирает, - даже у врача была надежда, а мы с Керимом и мысли такой допустить не могли.
Даже когда его искололи кинжалами на пороге его офиса, и мы насчитали пять ран, выплёскивающих кровь бурыми фонтанчиками.
Даже когда мы сами везли его в больницу, а кровь пропитала сиденья автомобиля.
Даже когда к нему в операционную вызывали всё новых специалистов по больничному громкоговорителю.
Мы ни за что не допускали мыслей о его смерти.
Однако я впервые в жизни залезла к нему во все карманы, во все записные книжки и разыскала номера его родителей. Я позвонила, и сообщила о несчастье, и о всей серьёзности положения.
За сутки никто не перезвонил и не приехал. Не приехали даже Челик и Чичек, которые были в Стамбуле.
На вторые сутки он пришёл в себя и вызвал Керима и адвоката. Вот тут я по-настоящему испугалась, но всё ещё гнала от себя тени ангелов смерти – он же очнулся, пришёл в себя! И врачи суетятся.
После мужчин он позвал меня – уже под вечер. И дал короткие и чёткие распоряжения по своим похоронам. Я разрыдалась.
- У меня мало времени, Елена. Не плачь. С завещанием тебя познакомит адвокат. Керима я назначил управляющим. Наш дом я давно для тебя выкупил. И мне очень жаль, что тебе придётся меня хоронить. Я бы никогда этого не хотел. Любимая. Моя любимая.
На его глазах выступили слёзы, и тут я опомнилась. Ему нельзя терять силы! Я вытерла глаза и улыбнулась. И тут же нахмурилась.
- Дорогой, замолчи немедленно. Или я велю доктору заклеить тебе рот пластырем. Ты и так себя измотал.
- Вот умница. Не плачь больше. Родителям позвонила?
- Да. Прости, что рылась в твоих вещах.
- Тебе можно. Тебе всё можно, моя красавица. Приедут?
- Конечно.
Он устало прикрыл глаза…
Дома в тот вечер, когда он водил меня по набережной, нас ждал настоящий сюрприз – даже два. В дом в кабинет привезли и установили книжные шкафы, опоясывающие две стены, собрали новый стол с кожаным креслом и поставили кожаный диван. Запахи кожи и дерева заглушали запахи огромного букета чайных роз в вазе.
В саду в это же время выложили плиткой дорожки, украсили мраморными бордюрами клумбы с цветами, скосили по периметру траву и уложили резиновыми плитами извилистую дорожку для бега.
Я кинулась к мужу в объятия, никого не стесняясь, и увидела его лицо очень близко – улыбающееся и по-детски счастливое…
Теперь его родное лицо снова передо мной очень близко, но оно не освещается глазами – они закрыты.
Я вглядывалась в его лицо – в каждую морщинку и складочку, в его крошечный шрам, в тёмные прямые ресницы и густые брови вразлёт, в прямой нос и широкий высокий лоб, в губы, которые столько раз улыбались мне или шептали ласковые слова, и не верила. Не верила, что это конец. Что вот эти мгновения – последние. Что он уходит.
- Елена.
- Да, любимый. Я здесь.
- Не уходи.
- Ни за что.
Та чёрная ночь запомнилась мне прозрачными каплями в двух капельницах, отсчитывающих его последние секунды жизни на земле.
Он то проваливался в тяжёлый сон, то выныривал из него с хрипами и стонами, втягивая воздух обмякшим ослабшим ртом. Отдышавшись, он рассказывал мне, как он меня любит, как берёг бы и баловал меня, если бы у него было ещё немного времени.
Я глотала слёзы и только благодарила его.
За то, что он заметил меня среди сотен тысяч женщин Стамбула. За то, что полюбил, а полюбив не стал медлить. За то, как баловал меня всё это время. За то, что сделал счастливой. За то, что раскрыл во мне женщину. За то, что называл меня красавицей. За то, как поддержал моё творчество. За то, как учил меня плавать, приговаривая, что раз уж я не могу крепко стоять на ногах, то хотя бы буду держаться на воде…
Утром он позвал и Керима.
- Она на тебе, - коротко сказал поседевшему за ночь Кериму мой Фатих.
- Не волнуйся, господин, - сказал Керим и чуть поклонился, - никогда её не оставлю.
- Держитесь друг друга.
Мы переглянулись мокрыми глазами и чуть моргнули красными, разъеденными горькой солью, веками.