Курс Античной литературы, который меня пригласили вести, занимал мало лекционных и семинарских занятий, и у меня хоть и была скромная зарплата, зато был вагон свободного времени, которое я тратила на изучение турецкого и экскурсии по Стамбулу.
Язык я изучала по собственной системе – начав с бесплатных курсов в Бакыркёе, где насчитываются десятки школ по изучению турецкого языка, и продолжив в ходе живого общения со студентами и коллегами в кампусе, с водителями такси, на которых я добиралась от одной работы до другой, с официантами из дешёвых кафе, с которых я нудно требовала сдачу, ловя их на накрутке, с продавцами уличных лавочек фруктов и сувениров, с гидами, и всем многолюдным многонациональным и многоязычным населением Стамбула. Здесь каждый имел право голоса на своём языке, но все так или иначе рано или поздно начинали коверкать турецкий, привнося в него неповторимые акценты и создавая немолкнущий городской гул.
Я настолько растворилась в Стамбуле, настолько потеряла чувство времени, что часто задавала коллегам и студентам вопрос: bugun ayin kaci? (буг’юн ай’ын кач’ы?) – какое сегодня число?
Преподавание в университете велось на английском и турецком языках, и я вела английский курс. Коллег и студентов при этом впечатляло то, как я проникновенно читаю отрывки из бессмертных произведений Гомера, Еврипида и Софокла на безупречном греческом. Эта безупречность как раз и дала мне пропуск в этот ВУЗ – преподавание античной литературы с цитированием на аутентичном языке, тем более, что я немного знаю и древнегреческий.
Собираясь в Стамбул, я держала в голове названия районов «Таксим», «Султанахмет», «Аксарай», «Ортакёй», «Нишанташи», «Этилер» и другие, вычитанные из словарей и атласов, но, оказавшись в культурно-исторической столице Турции, не нашла их на карте города. Позже я поняла, что Султанахмет, Лялели и Аксарай — это части района Фатих, огромного, как кит, который занимает большую часть исторического полуострова. А район Таксим — это небольшая часть пространного прибрежного Бейоглу, как и Ортакёй с Босфорским мостом, а фешенебельный Этилер относятся к Бешикташу. Сначала я паниковала, что никогда не смогу во всём этом разобраться, но, взглянув как-то на цветную карту Стамбула, рассмеялась на свои страхи. Она была похожа на старое лоскутное одеяло, и я вспомнила бабушку с её лоскутными одеялами, резным буфетом и затейливыми поговорками вроде – «Сколь верёвочке не виться, а конец будет» или «Что шажочки, что стежочки, к чему-то да приведут, непокладные руки что-то да соткут». И я неделями гуляла по Фатиху, Бейоглу и Бешикташу, ездила на пароме в Кадыкёй, запоминая маршруты.
На пароме же я съездила на Принцевы острова, где рассматривала шикарные частные резиденции в исторических зданиях. Глядя на особняки времён Османской империи из кареты, поскольку на островах запрещено автомобильное движение, я по-хозяйски присматривала себе какой-нибудь небольшой уютный особнячок, представляя, что на козлах сидит умелый конюх, а за каретой верхом едет свита рабов.
И это было единственное место, где я испытала погружение в прошлое, а вообще в Стамбуле постоянно кипела жизнь – яркая и современная, но я всё ещё не могла в неё вписаться. Даже спустя год жизни в тесной сутолоке общежития в кампусе и год незабываемых экскурсий по достопримечательностям и музеям, я всё ещё ощущала себя кабинетом, потерявшим своего учёного. Я, словно вырванная из здания отдельная комната, каталась по мощёным улицам Стамбула, грохоча острыми гранями по камням и задевая множество людей, удивляя и удивляясь, но ни к чему и ни к кому не прислонилась…
В конце первого учебного года я обнаружила, что за год ничего не накопила, и вообще бестолково трачу свои скромные доходы. Посчитав ещё, сколько я трачу свободного времени, я решила, что новая жизнь – свободная и неповторимая – утекает у меня сквозь пальцы, и пора взять её в свои руки. Итогом данного житейского анализа стала вторая, вернее, уже третья работа – преподавателя литературного творчества в частной студии изящных искусств.
Честно признаться, в этот раз я смошенничала и нагородила с три короба, лишь бы взяли. Администрация отнеслась с недоверием, но пять языков это недоверие рассеяли, особенно после того, как я процитировала Пруста на французском. Я же понадеялась на удачу и на то, что в школе и в студенчестве я писала сочинения и небольшие рассказы, и всю жизнь вела дневник, как многие одинокие люди.