– Вот только попробуй сдохнуть, глупый пацан! – Пригрозил ему один из силуэтов голосом Хайто, – Я тебя сам, лично, с того света достану и удушу!
В голове молниеносно пронеслись все те уничижительные прозвища, что Кхэйн давал черному дракону. Кажется, с половиной из них, Хан сейчас готов согласится.
– Хайто, не тереби его сейчас, дай Тарит его стабилизировать. – Резко осадил его густой баритон.
– У него сердце отказывает, удерживаю с трудом. Моя кровь в нем держится, но может пойти отторжение, – это айсбергом рассек споры ледяной голос Императрицы, – Заканчивайте быстрее.
– Ничего, переживет! Слушайте, а давайте ему вторую руку оттяпаем и скажем, что так и было! – Это еще один голос, женский и ехидный.
– Так-то я согласна, Сай. Пользуется он ими однозначно не по назначению. – Снова Императрица, – Но давайте дадим парню шанс… Тарит, нет! Не надо ему делать две левые руки, не слушай Дарику! Дарика! Выйди вон!
Сознание, под издевательский хохот патриарха драконов, опять решило дать заднюю и уплыло.
***
– Ну вот и скажи мне, маг-оборотень Хан, для кого там висит табличка, а?
Прервал его сон – весьма, кстати, приятный – смутно знакомый голос, разом всколыхнув в душе смесь злости, обиды и страха. За последнее юный оборотень с удивлением зацепился, пытаясь понять причину испуга. А голос продолжал вещать, тупым сверлом ввинчиваясь в его гудящий пустотой мозг:
– И даже не это меня больше всего поражает, а то, каким причудливым образом гуляли твои мысли, пройдя долгий путь от полушарий мозга до твоей постоянно ищущей приключения задницы, чтобы родилась столь гениальная идея: «О! Там же смертельно опасно! А полезу-ка я туда!» – Продолжал устало ерничать голос, терзая совесть Хана хуже ядовитой плети, – Казалось бы: вот совсем темно, а вот тебе уже тяжело дышать. Ну поверни ты обратно, мальчик. Я так понимаю, что там, вдобавок ко всему, несусветно воняет. Достаточно причин свернуть? Нееееет! Только не Хану! Только не наследнику Тхэрийской Империи! Мы же не приемлем легких путей! Нужно переться дальше! И не надо делать вид, что ты еще без сознания, Хан! – Возмущение в голосе было столь густым, что, казалось, его можно было бы намазывать вместо масла на хлеб.
Хан поморщился, с шумом прочистил горло, и просипел в свое оправдание первое, что в голову пришло:
– Я заблудился.
Девушка замолчала, явно пытаясь справится с потоком рвущихся с языка бранных слов. Она и так за последние сутки выбрала лимит ругательств минимум на столетие вперед. Посчитав про себя до тридцати и обратно, она продолжила. На сей раз в ее голосе сквозила прямо-таки полярная стужа:
– Прелесть. Ты просто прелесть, Хан. У меня только один вопрос: «Как?!» В каждом коридоре есть таблички, обозначающие этаж и номер коридора. Для идиотов даже не цифрами, а насечками. Палочками, Хан! Большинство рас изобрело клинопись едва покинув пещеры. И ваша не исключение. Ты же получил блестящее образование, юный принц! Где оно? Слишком сложно, что бы понять, что одна палочка–тире–одна палочка – это первый этаж и первый коридор? И так через каждые триста шагов. И на каждой большая, просто огромная стрелка к выходу. Сравни три таблички по пути и система станет понятна даже обожравшемуся поганок гоблину. – Девушка чем-то с силой грохнула об столешницу, – Но! Лично ты можешь гордиться собой: ты первый из смертных почти за три миллиона лет истории этого места, кто смог дойти до конца коридора и получить приз: сдохнуть в муках.
Что-то опять громко грохнуло. Мужчина мог поклясться, что звук был металлический. Что это было Хан не догадывался, занятый попытками открыть глаза. Пока не получалось.
– Кстати, та табличка с черепом висит давно и шутки ради. И не для путешественников и туристов, а для тех из нас, кто додумался попереться туда в аватаре. Дабы устранить неприятные ощущения.
Юноша почувствовал, что густо краснеет. Жарко. Удушливо. Горели даже уши. Все он видел… Но, влекомый упрямством и азартом, ни на миг не задумался над назначением долбанных стрелок, черточек и палочек.
Девушка, все это время внимательно наблюдавшая за подвижной мимикой тхэра и за его бордовой от стыда физиономией, тяжело вздохнула, покачав головой. Что самое обидное, тон ее был уже не обвиняющий, а грустный, полный горечи. Слова падали в душу Хана, как гранитные глыбы: