– Мама покрасила её прошлым летом, а я ей помогла: провела ровные линии вверху и внизу.
И я отлично понимала, что и почему на самом деле делает Фиби. Я поступала точно так же, когда ушла моя мама. Папа был прав: моя мама оставалась везде в нашем доме в Бибэнксе, и в полях, и даже в амбаре. Буквально повсюду. Невозможно было найти место, которое не напоминало бы о ней.
Когда мы переехали в Юклид, первым делом я распаковала мамины подарки. На стене я повесила постер с красной курочкой, который мама подарила мне на пятый день рождения, и набросок нашего амбара, который она подарила мне на последний. На моём столе в рамках стояли её фотографии и открытки. На книжной полке – фигурки животных и книги, полученные от неё в подарок.
Иногда я просто слонялась по комнате, рассматривая все эти вещи и стараясь как можно точнее восстановить в памяти день, когда они были подарены. Я вспоминала, какая тогда была погода, и в какой комнате мы находились, и во что были одеты, и что она в точности тогда сказала. Это была не игра. Это было совершенно жизненно необходимо. Если бы я утратила эти предметы и память об этих днях, мама исчезла бы навсегда. Как будто её вообще не существовало на свете.
В секретере я прятала три предмета, которые взяла у неё из ящика после того, как она ушла: красную шаль с бахромой, синий свитер и самое моё любимое ситцевое платье в жёлтый цветочек. Эти вещи ещё хранили на себе её запах.
Однажды, до своего ухода, мама сказала, что, если хорошо представить себе что-то, это может случиться. Например, если ты желаешь выиграть забег, то представь себе, как первой пересекаешь финишную черту – и пожалуйста! Когда придёт время, это произойдёт на самом деле. Единственное, чего я так и не смогла взять в толк: что будет, если все представят себе, как выигрывают забег?
Тем не менее, когда она ушла, я только этим и занималась. Я представляла себе её, подходящую к телефону. Потом я представляла, как она набирает номер. Я представляла, как щёлкают телефонные провода, соединяясь с нашим домом. Я представляла, как зазвонил наш телефон.
Он не звонил.
Я представляла, как она едет на автобусе обратно в Бибэнкс. Я представляла, как она идёт по дорожке к дому. Я представляла, как она открывает дверь.
Этого не случилось.
И пока я думала обо всём этом в тот вечер, когда мы с Фиби ворвались в дом миссис Кадавр, я также вспомнила и о Бене. Мне вдруг ужасно захотелось поспешить в дом Финни и спросить, где сейчас его мама, но было слишком поздно. Финни наверняка давно спали.
Вместо этого я долго лежала и думала о стихотворении о всаднике: я представляла себе приливы и отливы, и эти ужасные волны, хватающие путника. Что же тут может быть нормального, если путник умирает? И как что-то может быть и нормальным, и жутким одновременно – как эти стихи?
Я так и не заснула всю ночь. Я знала, что если закрою глаза, то увижу жуткий прилив и волны. Я вспомнила о том, как плакал мистер Уинтерботтом. Наверное, я в жизни не видела ничего печальнее. Это было даже печальнее, чем то, как плакал мой папа. Ведь мой папа – такой человек, от которого можно ожидать, что он заплачет в час печали. Но я никогда бы и ни за что не подумала, что мистер Уинтерботтом – несгибаемый мистер Уинтерботтом – может плакать. Только в тот момент до меня дошло, что он действительно любит миссис Уинтерботтом.
Едва дождавшись рассвета, я позвонила Фиби и сказала:
– Фиби, мы должны её найти.
– Это я и пытаюсь тебе сказать, – ответила она.
Глава 31
Фотография
Следующий день сложился крайне нетривиально, как выразилась бы миссис Партридж.
Фиби явилась в школу с новым посланием, которое она нашла этим утром на крыльце: «Мы не ценим воду, пока колодец не пересохнет».
– Это улика! – объявила она. – Может, маму прячут в колодце?
У своего шкафчика я столкнулась с Беном. В воздухе витал густой аромат грейпфрута.
– У тебя что-то на лице, – сказал он. Его тёплые мягкие пальцы прошлись по моей щеке. – Не иначе как остатки завтрака.
Я не понимала, что со мной происходит. Я собралась его поцеловать. Я уже подалась вперёд, но тут он повернулся и захлопнул свой шкаф. И мои губы налетели на холодный железный замок.
– Сэл, ты ненормальная, – сказал он.
Оказывается, целоваться не так-то просто. Две человека должны для этого оказаться в одном месте в одно время и при этом оставаться неподвижными настолько, чтобы поцелуй достиг своей цели. Но мне стало легче оттого, что мои губы попали на холодный металл. Я не представляла, что это меня так накрыло и что могло бы произойти, завершись поцелуй на губах у Бена. Меня трясло при одной мысли об этом.