Все остальные уроки я только и могла, что следить за своими губами.
Мистер Биркуэй влетел в класс с охапкой дневников. Я совсем про них забыла. А он уже гарцевал между рядами и восклицал:
– Потрясающе! Невероятно! Непредсказуемо!
Он объявил, что разрывается от желания поделиться с классом тем, что нашёл в дневниках.
– Поделиться с классом? – переспросила Мэри Лу так, будто не поверила своим ушам.
– Не беспокойтесь! – заявил мистер Биркуэй. – У каждого найдётся что сказать. Я пока не успел прочесть всё до последней страницы, но хотел бы уже сейчас поделиться с вами некоторыми особенно выдающимися пассажами.
В классе заметно нарастало беспокойство. Я тоже постаралась припомнить, что же я написала. Мэри Лу перегнулась ко мне и сказала:
– Ну, я-то могу не бояться. Я нарочно на первой странице оставила записку, где ясно выразилась, что не хочу, чтобы мой дневник читали. Это моё личное дело.
Мистер Биркуэй обвёл взглядом наши встревоженные лица и сообщил:
– Вам нечего опасаться. Я буду менять все имена, и все дневники, которые собрался читать, оберну одинаковой жёлтой бумагой, так что вы не сможете прочесть имя автора на обложке.
Бен попросился выйти. Кристи сказала, что ей плохо, и умоляла отпустить её в медпункт. Фиби попросила меня пощупать ей лоб: она была уверена, что у неё температура. Обычно мистер Биркуэй легко отпускал учеников в туалет или в медпункт, но на этот раз он заявил:
– Не симулируйте!
И он взял в руки первый дневник и обернул в жёлтую бумагу так ловко, что никто ничего не успел прочесть. Все затаили дыхание. Было слышно, как ребята нервно ёрзают за партами, сжавшись в ожидании: кого начнут пытать первым? Мистер Биркуэй прочёл:
По-моему, Бетти (он действительно изменил имя – в школе не было ни одной Бетти) суждено гореть в аду, потому что она только и делает, что упоминает имя Господне всуе. Она повторяет «Боже!» каждые пять секунд.
– Кто это написал? – громко спросила Мэри Лу, красная, как рак. – Это ты, Кристи? Точно, я знаю, что это ты!
Кристи молча уставилась в парту перед собой.
– И я не повторяю «Боже!» каждые пять секунд! Это не так! И мне не суждено гореть в аду! Всемогущий – вот как я теперь говорю. Всемогущий! Или Альфа и Омега!
Напрасно мистер Биркуэй пытался растолковать нам, что ему так понравилось в этом пассаже. Он сказал, что большинство из нас не подозревают, что наши слова, такие как «О боже!», могут оскорблять чувства других людей. Мэри Лу снова перегнулась ко мне и сказала:
– Он это серьёзно? Неужели он правда, честно и искренне верит, будто безмозглая Кристи может обидеться на то, что я поминаю Господа? Чего я, кстати, давно уже не делаю.
Кристи напустила на себя вид такой святоши, как будто сам Господь нарочно спустился с небес за её парту.
Мистер Биркуэй поспешно вытащил следующий дневник. Он прочитал:
Линда (Линды у нас в школе тоже не было) – моя лучшая подруга. Я рассказываю ей обо всём, и она рассказывает мне ОБО ВСЁМ, даже о том, чего я бы вообще не хотела знать. Как, например, что она ела на завтрак, или в чём спит её папа, и сколько стоит её новый свитер. Иногда всякие такие вещи бывают абсолютно неинтересны.
Мистер Биркуэй выбрал этот пассаж за то, что он показывает, что иногда даже самые близкие друзья могут выводить нас из себя. Бет-Энн демонстративно развернулась на стуле и пронзила яростным взглядом Мэри Лу.
Мистер Биркуэй перелистал ещё несколько страниц дневника и прочёл другой пассаж:
По-моему,Джеремия просто болван. Он всегда такой румяный и розовый, и волосы у него чистые и блестящие… и всё же он настоящий урод.
Я подумала, что сейчас Мэри Лу просто свалится со стула. Алекс залился слишком ярким румянцем. Он посмотрел на Мэри Лу так, словно она только что пронзила ему сердце раскалённым прутом. Мэри Лу пробормотала:
– Нет… Я… Нет, это совсем не то, что ты подумал, я…
Мистер Биркуэй выбрал этот пассаж за то, что он выражает противоположные чувства в отношении кого-то.
– Это уж точно, – сказал Алекс.
Зазвонил звонок. Сперва можно было услышать, как с облегчением вздохнули те, чьи дневники прочитать не успели, а потом все заговорили разом: «Эй, Мэри Лу, глянь, какая у Алекса розовая кожа!» и «Эй, Мэри Лу, и в чём таком интересном спит папа Бет-Энн?»