В день бабушкиных похорон её подруга Глория – та самая, которая, по мнению бабушки, так походила на Фиби и положила глаз на дедушку, – пришла его навестить.
Они сидели на крыльце, и дедушка целых четыре часа говорил с ней о бабушке. Под конец Глория попросила аспирина. У неё жутко разболелась голова. И с тех пор её и след простыл.
Я написала Тому Флиту, мальчишке, который помогал нам заботиться о ба бушке, когда её в ногу укусила змея. Я сообщила ему, что бабушка вернулась в Бибэнкс, но, к сожалению, она вернулась в гробу. Я подробно описала тополёвую рощу, в которой её похоронили, и протекающую рядом реку.
Он написал в ответ, что очень сожалеет о бабушке и что хотел бы побывать у нас, чтобы самому увидеть тополёвую рощу. И в конце он спросил: «Надеюсь, у вас берег реки не в частной собственности?»
Дедушка продолжил наши уроки вождения пикапа. Мы практикуемся на территории его старой фермы: там теперь новые хозяева, но они разрешают нам по-прежнему колесить по пыльным дорогам. С нами всегда катается щенок бигль, его кличка Па-даб-ду-ба. Дедушка гладит щенка и курит трубку, пока я сижу за рулём, и мы вдвоём играем в игру «мокасины». Мы изобрели её, когда возвращались из Айдахо. Каждый по очереди представляет, что он ходит в мокасинах другого человека.
– Если бы я ходил в Фибиных мокасинах, то стал бы ревновать к новому брату, свалившемуся мне на голову.
– Если бы я в эту минуту была в бабушкиных мокасинах, то захотела бы остудить ноги в реке.
– Если бы я был в мокасинах Бена, то очень бы скучал по Саламанке Хиддл.
И так снова и снова. Мы успели походить в мокасинах всех, кого смогли вспомнить, и благодаря этому сделали несколько интересных открытий. В один прекрасный день я сообразила, что наша поездка в Льюистон была подарком от дедушки и бабушки для меня. Они дали мне шанс пройтись в маминых мокасинах – увидеть то, что увидела она, и почувствовать то, что могла почувствовать она в своём последнем путешествии.
Ещё мне стало ясно, что была масса причин, по которым папа не взял меня с собой в Айдахо, когда узнал о её гибели. Он слишком сильно горевал, и он старался защитить меня как мог. Только потом он понял, что я должна туда поехать и увидеть всё своими глазами. Однако в одном он оказался прав: ему не было необходимости везти назад её тело, потому что она навсегда осталась в деревьях, в амбаре, в лугах. Иное дело – дедушка. Ему было необходимо, чтобы бабушка оставалась рядом. Ему нужно было ходить в тополёвую рощу, чтобы навещать свой крыжовничек.
Однажды, когда мы долго обсуждали, как Прометей украл у Солнца огонь и отдал его человеку, а Пандора открыла запретный ларец и выпустила в мир всё зло, дедушка сказал, что эти мифы появились потому, что людям необходимо было объяснить: откуда взялся огонь и почему в мире столько зла. Это напомнило мне Фиби и психа, и я сказала:
– Если бы я ходила в Фибиных мокасинах, то поверила, что это псих и миссис Кадавр со своим топором виноваты в том, что моя мама пропала.
Я верила, что Фиби и её семья мне помогли. Она помогли мне всё обдумать и понять мою собственную маму. Фибины небылицы были сродни моей рыбалке в небесах: в течение какого-то времени мне необходимо было верить в то, что она не погибла и что она вернётся.
Я до сих пор иногда снова начинаю удить рыбу в небесах.
Наверное, это происходит потому, что мы не в состоянии объяснить себе многие из самых ужасных вещей в этом мире, такие как война, или убийство, или опухоль мозга. Но и исправить эти вещи мы не можем, и тогда мы обращаем внимание на другие страшные вещи, которые нам доступны, и начинаем раздувать их, пока они сами не лопнут. И тогда внутри них оказывается что-то, с чем мы можем справиться, не такое жуткое, каким казалось вначале. И нам становится легче от открытия, что хотя в мире по-прежнему существуют похитители людей и убийцы с топорами, большинство людей всё же похожи на нас. Как и мы, они иногда трусливые, а иногда храбрые, иногда жестокие, а иногда добрые.
Я решила, что храбрость состоит в способности посмотреть прямо в самое сердце ларца Пандоры, а после этого обратиться к другому ларцу, тому, что заполнен внутри гладко-прекрасными складками. Это мама, которая целует деревья, это бабушка, напевающая «Па-даб-ду-ба!», это дедушка и его брачное ложе.
Открытки и локон моей мамы по-прежнему лежат под половицей у меня в комнате. Я перечитала все открытки, когда вернулась. Мы с дедушкой и бабушкой побывали везде, где побывала она. Это и Блэк-Хилс, и гора Рашмор, и Бэдлендс. Единственная открытка, которую перечитывать мне по-прежнему больно, – та, что из Кер-д’Ален, доставленная через два дня после её гибели.