Глава 32. Неприятности продолжаются
Кирилла выпустили под залог. Я увидела его не сразу. Ему с адвокатом, с таким помощником, как Максим Максимович, приходилось обелять свое имя на допросах, искать и находить доказательства беспочвенности обвинений. Подали ответный иск на клеветнические обвинения истца. В курсе дел меня держал Костик. Он же устроил нам с сыном свидание с Кириллом.
Оно произошло в день, когда разбирался вопрос о мошенничестве. Тогда всплыло и мое имя. К былым домыслам о связи известной мошенницей и аферисткой добавилась покупка квартиры на ее имя.
Сидели на скамье возле детской площадкой перед домом. Кирилл выглядел уставшим. Хотел как-то поднять настроение, обняв меня и сына. Но не удалось. Очень был расстроен. Мало говорили, только обнялись и так сидели, стараясь приободрить друг друга. Только наш Митя мог нас расшевелить.
На другой день я получила выговор от Романа Львовича в телефонном разговоре.
- Аля, вам с Кириллом нельзя афишировать свои отношения. Вы что – забыли из-за чего сыр-бор разгорелся?
На миг мне снова показалось, что для отца Кирилла я была виновницей всех бед его семьи. Разумеется, всем членам семейства Полозовых гораздо важнее была их компания, их благополучие. И стоило ли им считаться с охотницей за их сыном и братом? Гораздо легче обвинить, считать помехой в их нормальной жизни.
Через Костика я посоветовала Кириллу не видеться с нами.
Одним ярким пятном в тревогах о судьбе Кирилла и ожидании обнадеживающих новостей стало открытие выставки в известной столичной галерее, где несколько картин принадлежали одному из молодых подающих надежды художников Дмитрию Полозову.
Когда мы с Мишей и Костей появились в начале экспозиции, нас встретил куратор выставки – яркая женщина с редким именем, которое не смогла запомнить. Поблагодарила нас за цветы, вручила каталог и приставила к нам своего помощника. Настроение было праздничное, женщин в нарядных, порой замысловатых одеждах и украшениях сопровождали импозантные мужчины из мира искусства. С бокалами шампанского было неудобно просить сразу провести к картинам Мити. Его самого было трудно найти. Увидели через некоторое время, после официального открытия выставки, как, сидя на большом диване вместе с другими именинниками, он давал интервью перед телекамерами.
Наконец к нам присоединился опоздавший Кирилл и сразу взял быка за рога. Помощник по его требованию провел нас в один из залов, и мы смогли посмотреть на работы Мити.
Два натюрморта и пейзажная картина поражали оригинальной композицией, привлекала и цветовая гамма, но глаза останавливались на висящем рядом с ними портрете. Он для нас был вроде бы знаком – девушка с развевающимися волосами на холме, освещенном закатом. И в то же время это была другая картина. Она называлась «Ожидание», и на лице молодой женщины не было радости или волнения, а застыло выражение отчаяния. Казалось, она недавно плакала, длинная прядь волос падала на ту половину лица, которая находилась в тени, а светлая половина, освещенная теплыми лучами вечернего солнца, выражало печаль, хотя глаза, казалось, улыбались. И в ней чувствовался редкий опыт страдания, вероятно, от долгой разлуки с любимым человеком. От лица изображенной молодой женщины трудно было оторвать взгляд.
К нам подошел автор картины. Обрадованные, мы разглядывали его, а он с беспокойством всматривался в каждого из нас четверых, ожидая нашей реакции. Костик разрушил молчание неожиданным вопросом:
- Митя, ты что, влюблен в эту девушку?
Почему-то все, кто стоял рядом, обернулись, чтобы посмотреть на меня. Я, не отрывая взгляда от портрета, поняла, насколько уместным был вопрос самого молодого из разглядывающих картину Мити.
Митя же не смутился и отвечал очень спокойно:
- Да, трудно было бы нарисовать мою героиню, если бы я не любил ее.
Тут вступил в обсуждение самый старший из нас – Кирилл.
- Что ж, Митя, ты нашел хорошую натуру для своего шедевра.
Это было очень хорошо и к месту сказано. Вокруг нас собрались еще зрители, с любопытством взирающие на нас. Костя, глядя на меня, заметил: