Но Муромцев ничего этого не видел и, не слыша своей собственной походки, быстро направился в комнату, где работала девушка с бархатным воротником.
Муромцев сделал полупоклон и побоялся посмотреть, ответила ли на него соседка. Он поправил мольберт, открыл ящик и выдавил несколько свежих красок на палитру. Снова все пошло как следует, только, когда в одном месте нужно было снять с неба грязноватое пятно, не оказалось шпахтеля.
"И как же это я не вложил его", -- подумал он с досадой, неожиданно для самого себя повернул голову к художнице и сказал:
-- Можно на секундочку воспользоваться вашим шпахтелем? Я забыл свой.
-- Пожалуйста.
Она кивнула головой и поправила пенсне.
Больше ничего не было сказано, но Муромцев, уже знал наверное, что они познакомятся, а опыт предыдущей жизни подсказал, что, может, будет нечто большее. Страшно и сладко сделалось от этой мысли, и он вдруг почувствовал себя не сорокалетним, видавшим виды, человеком, а точно студентом первого курса, когда он влюбился в пятнадцатилетнюю Соню Штаар.
Знакомство с художницей действительно началось, и гораздо проще, чем он этого ожидал. Самым удивительным было, во-первых, то, что девушка с бархатным воротником -- Вера Викторовна -- оказалась замужней женщиной, и, во-вторых, что она первая решилась зайти к нему посмотреть, как сказал Муромцев, его "мазню".
Держась правой рукой за пенсне и не снимая шляпы, она осмотрела этюды на стенах, потом села и молча перелистывала нумера "Figaro Illustre". Из масляных эскизов ей особенно понравился "Шлях" -- та самая большая дорога, по которой при лунном освещении Муромцев когда-то гулял с Настенькой.
-- Эта вещь совсем неплохая и показывает, что вы могли бы быть не только дилетантом, -- сказала Вера Викторовна и добавила: -- Впрочем, у всех нас жизнь складывается иначе, чем мы хотим. И, конечно, лучше принадлежать к искусству хоть так, как принадлежим мы с вами, чем никак...
Муромцев предложил своей гостье кофе, она не отказалась. Потом засмеялась, сняла пенсне и спросила:
-- Так вы в самом деле принимали меня за девушку?
-- Да... У вас такое лицо...
Вера Викторовна вдруг стала серьезной.
-- Положим, что я всего один год была замужем, от девятнадцати до двадцати, а теперь вот уже третий год, как принадлежу только маме и живописи и, право, не жалею. Вам, наверное, кажется, что я ношу в своей душе трагедию... Но ничего подобного не было. Все очень просто. Мой отец был генерал, после которого мама получает довольно большую пенсию, и так кое-что у нас есть... Еще со времен студенчества у нас бывал некий Вася-юрист, неглупый человек, но... но когда он стал помощником присяжного поверенного и моим законным мужем, то вдруг совсем замолчал о любви и необыкновенно нахально начал требовать денег и денег, которые нужны были "для представительства"... Мне это не понравилось. Слава Богу, что у нас не было ребенка... Затем произошло два-три очень крупных разговора, а затем развод, которого муж сначала не хотел давать. Но теперь он нашел себе по объявлению то, что ему нужно, и собирается снова жениться. Я очень рада. Не дай Бог выходить замуж без любви, а я только теперь поняла, что никогда его не любила...
Слова "теперь поняла" очень взволновали Муромцева.
Вера Викторовна встала и, подавая руку, ласково улыбнулась:
-- Ну-с, до свидания. Копия моя с Волкова кончена, а если вы хотите меня еще видеть, то приходите к нам в субботу, в пять часов, прямо к обеду. Я вам покажу кое-что из своих работ.
Проводив ее, Муромцев долго шагал взад и вперед по комнате и думал:
"Все великое и действительно хорошее -- просто... Тысячи я видел и красивых и некрасивых, и умных и глупых, и талантливых и бездарных, а такой не видел. Тут и талантливость и изящество, и ум и настоящий аристократизм духа. И храбрость... Не побоялась зайти ко мне, одинокому, почти неизвестному... Чуяла, что ее одного взгляда достаточно, чтобы заставить меня быть таким, каким она хочет. С ней пришло ко мне настоящее счастье, в первый раз..."
В субботу он волновался еще больше. На службе старался быть как можно корректнее и ласковее с подчиненными. Возвращаясь домой, дал извозчику лишний двугривенный. И вообще Муромцеву в этот день ужасно хотелось быть во всех отношениях безупречным. Секунду он подумал, надевать ли сюртук, или смокинг и надел сюртук.
Сразу было видно, что Вера Викторовна ему обрадовалась, но генеральша осмотрела его несколько подозрительно и почти сразу начала его расспрашивать о службе. Он отвечал, стараясь иронизировать, -- так казалось легче: