-- После университета думал поступить в Академию Художеств, но попал в Министерство Финансов, да еще в акциз, и пятнадцать лет добивался вырваться из провинции. Сто раз обещали, а в сто первый и перевели наконец...
После обеда Вера Викторовна повела его в свою комнату и успела сказать:
-- Мама у меня человек старых заветов и после моего замужества особенно боится всех невоенных. А я как раз наоборот -- очень не люблю военных.
Она звонко рассмеялась и показала на приколотый над письменным столом этюд:
-- Видите, это я делала в деревне. "Немножко чересчур", -- как говорят в Одессе, -- яркое небо, но это -- Херсонская губерния. А вот мой кавказский набросок, Бештау... Трудно бывает уловить эти переходы на горах из лилового в синий... Чуть ниже сделаешь -- и уже нелепость получается...
Весь вечер прошел для Муромцева, как полчаса. За одну неделю у него даже изменилось выражение лица. С Верой Викторовной они обходили все выставки. Два раза удалось попасть в Мариинский театр на "Шаляпина"... О любви еще не говорили, но она уже была между ними, крепкая, настоящая, бескорыстная и свободная.
Уже близилась весна. Вера с матерью собирались в Киссинген, и это мучило. Неприятно поражали и вдруг ни с того ни с сего участившиеся письма Настеньки. Не хотелось на них отвечать, и Вере он их почему-то не показывал. В начале апреля Муромцев и Вера поехали на Иматру. Долго стояли над клокочущей бездной.
-- Голова кружится, -- громко сказала Вера.
-- Вы могли бы туда броситься? -- почти крикнул Муромцев, потому что за шумом воды плохо было слышно.
-- Нет. Разве если бы сошла с ума... А вы?
-- Я?.. Я?.. Только в двух случаях. Во-первых, если бы узнал наверное, что мы никогда больше не увидимся, а во-вторых, если бы и вы туда бросились...
Она откинула голову назад, сняла пенсне, прищурилась и особенно отчетливо спросила:
-- Это правда?
Муромцев покраснел, посмотрел ей прямо в глаза и так же отчетливо и громко произнес:
-- Памятью своей матери клянусь, что правда!
На зрачках Веры мелькнула влага. От водопада к станции шли молча. И на обратном пути как-то мало говорили, хотя были в купе совсем одни. За Териоками Муромцев подумал: "Теперь или никогда" -- и сказал:
-- Видите, вот что... Вы с мамой собираетесь за границу. Я бы тоже хотел. Я возьму отпуск. У меня есть около полуторы тысячи рублей. Послушайте... Я не знаю, как это делается, но жить без вас дальше -- глупо, я не могу себе представить такой жизни. Послушайте, я буду хорошим мужем, я отдам вам все свое существование, мне не нужно ничего вашего, только... только будьте моей женой, -- произнес он коротко и чуть не заплакал.
Вера подняла ресницы, потом отвернулась к окну и сказала:
-- Хорошо.
Гул вагона показался Муромцеву симфонией.
"Чтобы вышло не шаблонно, не нужно больше говорить об этом, -- подумал он. -- И ненужно ни целовать ее ни переспрашивать. Такие женщины от своих слов не отказываются..."
Только возле Парголова Муромцев произнес:
-- И теперь же, сейчас после Пасхи...
-- Хорошо...
Он не удержался, обнял ее и крепко поцеловал в губы.
Вошел кондуктор и отобрал билеты. В Петербурге расстались до вечера. Домой Муромцев ехал в трамвае, и все пассажиры и пассажирки казались ему умными и добрыми.
В квартире на столе оказалось письмо от Настеньки. И вид этого мещански-розовенького конверта теперь не оскорбил его. Захотелось только быть и по отношению к Настеньке ласковым, справедливым и все понимающим.
Письмо начиналось обычным восклицанием: "Дорогой" и было очень длинное. Он начинал читать последнюю страницу:
"...Я живу только памятью о тебе. Я сумею вымолить у Бога тебе счастье с другой женщиной и сама буду счастлива этим счастьем..."
"Высокопарно и слишком часто повторяется слово "счастье", -- мелькнуло в голове у Муромцева. Он отложил эти розовые листки в сторону и сейчас же, чтобы не быть невежливым, сел писать ответ:
"Письмо твое меня тронуло. Вообрази, я получил его в тот самый момент, когда я действительно в первый раз в жизни подошел к счастью совсем близко. Мне стыдно думать о твоем чувстве ко мне. Хочется что-то для тебя сделать. Я напишу управляющему отделом страхового общества в Харькове, я с ним был когда-то знаком... Может, он устроит тебе перевод..."
Муромцев подписался полной фамилией и подумал: "Следовало бы ей ответить на "вы", но это ничего. Я скажу Вере, и она все поймет. Во всяком случае это мое последнее письмо".
Настенька долго молчала, и Муромцев совсем забыл о ней.
Ответ пришел только на первый день после свадьбы, когда Муромцев и Вера готовились к отъезду в Киссинген. Ответь очень короткий, состоявший только из пяти слов: "Так будь же ты проклят!.."