«В гипнозе сознание разделяется на две части, – авторитетно говорил адепт современной психиатрии в очках и с бородкой «хочу-быть-как-Фрейд», – А чтобы гипноз подействовал, оператор должен вызывать уважение и быть авторитарной фигурой. Легче всего подвергнуть гипнозу детей и неуверенных в себе подростков». Слушать такое было нелестно, прямо скажу. Да что там – вовсе унизительно. Мило действительно заменил в моей голове вакантное место. Отца? Бога? Скажем так – по аналогии с автомобильными ворами – что Мило просто «угнал» мое сознание. Или я дал его угнать. Сознание обычно уберегает нас от сумасшедших и экстремальных поступков. Гипноз Мило снимал оковы и давал команду всему безумному, что в тебе было: «Пойди укуси это больное общество».
Когда нас в итоге взяла полиция, большинство «плутов» получили сроки. Но не я – имея нагорский паспорт и вид на жительство, я считался иностранцем. Меня направили к психотерапевту на «исправление». Мне было запрещено принимать какие-либо депрессанты или галлюциногены. Гипноз посадил глубоко в сознании разрушительную личность Мило. И в Нагоре она снова проявилась, хотя не в полную силу. Маме об этом, конечно, нельзя было говорить.
– Что тебе психотерапевт сказал на последней встрече? – спросила она.
– Сказал писать.
– Писать? – удивленно переспросила она, – И как, получается?
– Ну да. Пишу все, что со мной происходит здесь.
– Ты уверен, что это хорошая тема?
– Ты же сама хотела, чтобы я писателем стал, – шутливо ответил я, – Постоянно мне подкидывала каких-то авторов.
Терпеть их не мог, правда. Мама очень любила отечественную публицистику XVII-XVIII века и давала мне тексты Салтыкова-Щедрина и Феофелакта Косичкина (что за странное имя вообще) из «Современника».
– Писательство как терапия… Хм, что-то в этом есть, – произнесла она, сделав рывок коленями, чтобы запустить качельки.
– Анджей! – донеслось со стороны дворика.
Кричала Дорота. Я посмотрел в ее сторону, и она призывно помахала рукой. Очевидно, звала на барбекю. Матей успел принести дров, и вместе с Димой они разжигали небольшой костер. Я дал знак, что сейчас подойду.
– Сегодня будет вечеринка! Здорово! – воскликнула мама, – Ты не представляешь, какая тут была скука, пока ты разъезжал по всей Нагоре. Причем впустую, как оказалось. Когда ты им скажешь?
– Скажу что?
– То что случилось на Совете! Они все думают, что им еще неделю ждать Радоницы. Но ты мне сказал, что этой Sun & Son больше нет.
– Но это еще не точно.
– Ха-ха, ну да! С того, что я услышала, этот мистер Самопанек, или как его там, уже не выкрутится.
– Да, но…
– Отец? – спросила она, поймав мои глаза, – Чего ты хочешь, Андрей?
– Я хочу найти отца, да. Покончить уже с этим. Жду, когда Борис вернется с Триглава, и тогда…
– Нет, я не об этом. Это реакция, не план действия. Понимаешь разницу? Реакция – ответ на внешний стимул. Кто-то ставит тебе задачу – ты ее выполняешь. И так раз за разом – новая задача, новое реакция. А чего хочешь именно ты? Какую задачу на будущее ты сам себе поставишь?
Она была права. Я никогда об этом не думал. Я был неприкаянным ребенком, который ищет достаточно заботливого родителя – того, кто бы придал смысл его жизни. В Москве это был сначала работодатель, затем – Мило. Вернувшись в Нагору, я ухватился за идею наказа – найти и объединить родственников. Действительно ли я хотел найти своих родных или просто искал очередной внешний стимул для своих действий? Теперь, когда этот квест утратил актуальность, я остался наедине с внутренней пустотой. Действительно, чего я хочу?
– Ну допустим, ты найдешь Збигнева… Что бы это ни значило, – осторожно предположила мама, – Что дальше? Ты хочешь жить в Нагоре? Ты хочешь вернуться в Москву?
– Я не знаю, – вздохнул я, – Наверно, подумаю об этом, когда станет ясно с отцом.
– Дай я тебе что-то скажу как человек, который смотрит со стороны. Поскольку у тебя такое… необычное происхождение, не думай о себе в рамках одной принадлежности. Нагорец, русский, поляк, серб… Какая разница? Ты человек Восточной Европы.
– Это как-то… размыто.
– Неважно. Главный упор здесь – на «человек». Я у одного писателя это прочитала. Сейчас попробую вспомнить, – мам закрыла глаза и стала шептать про себя, находя в голове нужную цитату, – «Себя я имел право считать типичным восточноевропейцем. Его особенность сводятся к отсутствию чувства формы – как внутренней, так и внешней. При этом достоинства его – жадность ума, пылкость в споре, чувство иронии, острота восприятия, воображение – следствие того же главного изъяна. Им всегда правит неожиданный прилив или отлив внутреннего хаоса».