– Хватит нести чушь! – взорвался я, – Тебя нет! Тебя здесь нет!
И Мило замолчал. Я в неверии подождал какое-то время, ожидая привычного диалога в голове. Но его не было. Мило ушел. Или затаился на время. Да и черт с ним! Я тратил время на болтовню с воображаемым собеседником, тогда как мне следовало подумать о своих родных. Дарья, Матей, дедушка Витольд, Дорота, Лори, мама, Дима – что случилось со всеми, кто был в хостеле? Они тоже заключены где-то здесь? Где бы это ни было… Но тогда они должны быть рядом! Следуя порыву, я стал громко кричать в непроницаемую темноту перед собой. Без толку, конечно. Голос скакал по стенам, растворяясь в лабиринтах ходов. Я думал о том, что случилось с моими родными. Я мог простить Sun & Son захват Нагоры, но если они что-то сделали с братом, или с мамой, или с Дарьей…
Я еще раз прошел из одного конца пещеры в другой. Тьма уже не так застилала глаза, и я мог лучше разглядеть пространство моего заключения. Надеялся найти что-нибудь, чем можно разогнуть прутья решетки, но в моей тюрьме ничего не было. Кроме грязного матраса и скелета. Я еще раз встал возле расщелины – моего единственного окна на свободу – и просунул в отверстие руку. Нет, пролезть сквозь нее было никак – даже локоть еле проходил. Да и кто знает, что там, снаружи? Наверняка отвесная скала без всяких выступов.
Я ходил от решетки к расщелине несколько раз в бесцельной надежде, что я все-таки что-то упустил. Что где-то крылся ключ к спасению. Как тигр в зоопарке, я бродил из одного конца пещеры в другой, пока движения не превратились в чистый автоматизм. В конце концов, обессиленный, я повалился на матрас. Раз уж побег невозможен, оставалось только ждать. Страшно хотелось есть. В животе не просто было пусто, там зияла черная дыра, которая потихоньку всасывала желудок, а скоро за ним пошло бы и все остальное. Чтобы отвлечься от мыслей о еде, я стал думать о чем-то другом.
Лежа в холодной темноте на отсыревшем матрасе, я вспоминал слова Собепанка на суде. «Никто не помнит о бедном Лукасе», говорил он. Теперь уже было понятно, что он говорил о себе. Если бы только знать, что они делали вместе с отцом тогда, в 90-е… Я впервые почувствовал стыд, что ничего не знал о молодости бати. Не расспрашивал его о годах студенчества. Отец закончил медицинскую академию имени Коперника в Кракове, немножко поработал медбратом в одной из польских больниц, а потом внезапно оставил врачебное дело и пошел работать на стройку. И это после долгих лет учебы. Возможно, он чувствовал досаду, что зря потратил столько лет своей жизни – вот и замкнулся в себе. Но все равно почему никогда не рассказывал о Лукасе? Наверно, это как-то было связано с перевозками для «Чорного сонца». Да что уж гадать беспочвенно.
А еще что он сказал про Матея – считаю я ли его младшим братом? Вопрос, очевидно, дурацкий. Как может быть иначе? Впрочем, в одном Собепанек был прав – я не помнил его рождения. У нас была разница в три года, а мои первые сознательные воспоминания о брате были как раз из возраста, когда мне было три или четыре. Однако странно, что мама почти никогда не говорила о Матее и вообще часто вела себя так, словно его не существовало. Она почти не общалась с ним, их не было на совместных фотографиях. Повзрослев, я стал думать, что дело было в его немоте. Мама просто не знала, как общаться с ребенком, который не может говорить. Но разве это правда? Ведь любящая мать – а моя мама была именно такой – не станет избегать своего ребенка, просто потому, что он «не такой». Нет-нет, если я был полностью честен с собой, в моменты ясного сознания из темных уголков чулана в голове прокрадывался вполне простой вопрос: «А что если Матей нам не родной?».
Да нет, чушь какая-то. Не может быть, чтобы Матей был нам чужим. Эта его напористость, бунтарский дух, безрассудная отвага – он весь был в дедушку Витольда. Неудивительно, что они так хорошо ладили друг с другом. Так что это получается? Мы – семья бунтарей? Или мы – семья героев? В принципе, одно отличается от другого лишь точкой зрения. Если властитель края поддерживает наши душевные порывы бороться со злом и несправедливостью, то мы – герои. Так было в случае с отцом. А если же краю невыгодно встать на нашу сторону, нас окрестят бунтарями. Так же, как Собепанек объявил Брата-сонце преступником. Неважно, как мы называемся – бунтари, герои, плуты спектакля – в сердце каждого из членов нашей семьи, в глубине нашей сущности, полыхает яростное пламя. И оно поглощает нас целиком всякий раз, когда в мире творится несправедливость.
Размышляя таким образом, я погрузился в сон. Мне ничего не снилось. Пару раз я просыпался от, как мне казалось, шорохов во тьме – скорее всего, это было лишь мое воображение. Я по-прежнему был один в своем заточении. Сколько времени уже прошло с того момента, как я попал сюда? Я поднялся и вяло поплелся к моему единственному окну во внешний мир. Снаружи было светло – точно так же как и раньше. Выходит, и дня не прошло. Или это уже начался день следующий? Я совсем потерял привычные ориентиры времени. Опустившись на холодный камень рядом со скелетом, я снова заснул. В тягучем мороке сознания стали проступать чьи-то контуры. А потом я заслышал слова: