– Лукас… – я замялся, пытаясь подобрать слова. Говорить сейчас нужно было очень осторожно. Я чувствовал слабость в его сердце, мне нужно было лишь найти нужные фразы..
– Не надо, – быстро сказал он. – Я знаю, что ты скажешь. «То, что с тобой случилось, Лукас, это трагедия. Но все можно исправить. Прости моего отца, отпусти его». Но все не так просто, Андрей.
– Но почему?! Раз ты сам понимаешь!
– Знаешь, сколько лет во мне зрела эта ненависть? Сам посчитай. Все мое существо направлялось желанием мстить. Забери ее у меня – и Кацпера Собепанка не останется.
– Но останется Лукас! Друг моего отца!
– Лукас давно мертв, – обрушил он на меня тяжелые камни слов, – А теперь выбирай.
В грудь вновь уткнулось дуло пистолета. Говорить что-то было бесполезно. Лукас действительно был мертв. Я не мог воззвать ни к чему, что заставило бы его простить моего отца. Оставался единственный выход. Последний туз в рукаве. Но пока на мне были наручники, я не мог его выложить. Нужно было играть по правилам безумца. Я повернул голову к решетке и кивнул на Матея.
– Ты должен имя сказать, – нахмурился Лукас, – Иначе не почувствуешь веса своего решения!
Господи, сколько драматизма! Ну хорошо, будь по-твоему.
– Матей, – сказал я.
– Значит, ты отдаешь своего брата в руки правосудия, – сказал Лукас с нескрываемым удовольствием в голосе. – Какая жалость. Твой отец помог ему выжить, но видимо судьбой не суждено.
– Лукас, ты можешь что-то сделать для меня?
– Что? – насторожился он.
– Я хочу попрощаться с братом. Обнять его напоследок. Ты можешь снять наручники?
Он задумался. Наконец, медленно проговорил:
– Я не чудовище, в конце концов. Но тебе нужно подождать.
Лукас ушел и вернулся вместе с Зораном. Наемник без церемоний отстегнул наручники, схватил меня за руки, а потом швырнул за решетку к отцу и брату.
Отец был без сознания – или, по крайней мере, я надеялся, что было так. Я перевел взгляд на Матея – он смотрел на меня выжидающе, в глазах его читалась решимость. Он не понимал моей игры, но готов был действовать – сорваться, вскочить, броситься на наших тюремщиков. Но я не мог сейчас рисковать его жизнью. Я опустился на колени, прочертил коленями следы на камнях и широко обхватил руками брата. Отец встал перед невозможным выбором – и выбрал жизнь неизвестного ему мальчика. Нет, Матей не мог умереть.
– Достаточно, – ударили меня словно хлыстом по спине слова Лукаса, – Пора возвращаться в свою камеру.
Зоран вытащил меня наружу, завел руки за спину. Наручники мне пока не надевал. Это хорошо.
– Когда ты будешь… вершить правосудие свое? – спросил я Лукаса.
– Завтра днем. Я заберу Матея, а Зоран разберется с тобой и Збышком. Жаль, я этого не увижу.
Пока он с видимым упоением произносил последние слова, внимание его рассеялось, и это был мой призыв к действию – сейчас или никогда! Я ринулся стрелой в сторону противника, вырвавшись из хватки Зорана.
– Мило, давай! – из последних сил закричал я. Широко размахнулся правой рукой, сжал ладонь в кулак и уже описывал дугу в направлении его лица....
Мило не услышал. Мило промолчал. Лукас сделал быстрый шаг в сторону, и я по инерции, будто огромный мешок с картошкой, обрушился на каменный пол пещеры. Костяшки мои врезались в камень, разбились в кровь. Боль раскаленной проволокой опутала все тело, и в тот момент я потерял сознание. Я должен был стать демоном возмездия, который вершит жестокое правосудие над своими мучителями… А стал хилым и бесполезным слизнем, который без чужой помощи не может даже подняться на ноги. Мило был прав. Без него мне правда было не справиться.
Я очнулся от того, что кто-то окатил мое лицо холодной водой. Глаза мои распахнулись – кашляя и выплевывая воду, я разлепил ресницы и сквозь мутные потоки разглядел перед собой Зорана. Я сидел на полу каменной пещеры, там же, где пробудился в первый раз, а он гранитной скалой нависал надо мной.
– Почему… – перехватило дыхание. Удивительно, как у меня вообще оставались силы на что-либо, – Почему ты с ним, Зоран?